В нашем ауле, на южной его окраине, есть небольшой двухэтажный домик. Как белый кораблик на морской волне, он стоит на пологой возвышенности. Небольшие четыре окна с голубыми ставнями первыми принимают лучи восходящего солнца, впуская в дом тепло и свет. Нарезные деревянные ворота с выходом на перекресток, ведущий в соседние аулы, всегда бывают открытыми, ожидая кунаков и друзей на ароматный сирагинский хинкал. В этом доме живет учитель, скромный труженик, ничем не отличающийся от других аульчан, кроме как высоким ростом и атлетическим телосложением, подобным крепкому стволу столетнего дуба. Живет он со своей стройной, как чинар, русоволосой женой.
Односельчане называют его: «Учитель Анвар», а его белокурую красавицу жену – «Доктор Нина». Ни зимой, ни летом на голове у Анвара, покрытой густой шевелюрой, в которой уже заметна проседь, папахи не бывает. Черные вьющиеся кудри с серебристой проседью окаймляют его высокий лоб. Говорят, Амирбег-ази не единожды делал замечания учителю: «Анвар, сынок, голова дана мужчине, чтобы папаху носить! Оставайся мужчиной». Говорят, учитель Анвар покорно выслушивал замечание уважаемого Амирбег-ази, благодарил его за добрый совет, но папаху так и не стал носить, но остался настоящей мужчиной.
Доктор Нина тоже предпочитает ходить с непокрытой головой. Её русые гладко зачесанные волосы, подобно горному водопаду, спадают с узких плеч за спину, а короткая чёлка окаймляет её голубые глаза, закрытые темными очками, её молочного цвета лицо с тонкими паутинками морщин.
Очки, закрывающие небесный цвет глаз, вызывают у односельчан жалость и сочувствие к молодой женщине, подарившей свет другим, но трагически потерявшей своё зрение.
Мне не раз приходилось слышать от санитарки Патимат, в памяти которой сохранился необычный поступок доктора Нины.
– Жаль, что с течением времени люди забывают добрые дела. Проходят годы, события прошлых лет предаются забвению.
Она в каждый пятничный день, приготовив мясные чуду, сварив вкрутую яйца, выходит на дорогу, ведущую к утесу, и раздаёт милостыню.
***
Я не раз поднимался на утес, гордо возвышающийся, как великан, над селом, будто решил сравняться с Кавказским хребтом. Он мне казался козырьком, берегущим аул от холодных северных ветров и серых туманов, стоящим, как дозорный сокол, прячущий под свое крыло маленьких птенцов. Утёс, казалось, защищал село от природных катаклизмов.
Я не раз ходил и под утесом, по неширокой грунтовой дороге, связывающей аул с дальними соседними сирагинскими аулами и с целым миром. Не раз любовался растущими по обе стороны дороги березами, тополями, чинарами, соснами, кустарниками облепихи, шиповника, смородины и вездесущей ежевики. Не раз пил воду из расщелины утеса, бьющей светло-голубым ключом с чистой, будто фильтрованной, тихо журчащей холодной водой. Не раз отдыхал в жаркие летние дни под отвисшей, как козырек, скалой, дарящей прохладу и покой каждому путнику, присевшему около родника.
Удивительно, но зимой, когда земля покрыта толстым слоем снега и льда, родник не замерзает, а вода из него, даже в лютую морозную погоду, остаётся теплой. Путники кланяются роднику с названием: «Ассаламу алейкум». А возвращаясь из дальних дорог, делают привал около него, чтобы помолиться и просто отдыхать. Здесь предприимчивые сельчане построили кафе и угощают горячей едой, приготовленной по народным рецептам, Здесь путники и сельчане делятся друг с другом радостью и бедой. Родник объединяет жителей разрозненных сирагинских аулов, делая их кунаками, друзьями.
Не зря говорят, когда сирагинцев спрашивают: «Ты знаешь такого-то Магомеда?», они отвечают: «Да, знаю. Я с ним у родника «Ассаламу алейкум» и хлеб ел, и воду пил». Вот таким святым местом является для меня и для сирагинцев родник «Ассаламу алейкум».
А утёс-великан оберегает родник от мутных потоков грозы, текущих по покатой, словно крыша, скалой, а зимой – защищает источник воды от лютых морозов. Этот суровый утёс наши односельчане и жители других окрестных аулов называют еще «Девичьим утесом». Кто и при каких обстоятельствах впервые его так назвал, я не знал. Но санитарке Патимат не хотелось, чтобы люди забыли историю, связанную с утёсом, так как горцы, стараясь выжить в суровых условиях Сирагинских гор, перестали обращать внимание на доктора Нину и на учителя Анвара. А они, трудясь от зари до зари, жили своими заботами и тревогами, заботясь друг о друге.
***
Однажды руководство сельского строительного комбината решило открыть каменный карьер у самого подножья «Девичьего утеса», направило туда тяжелую технику с целью добывать бутовый камень. У подножья утеса появились тракторы, бульдозеры, большой экскаватор. Началась добыча камня. Не веря своим глазам, случайные свидетели-путники, возвращающиеся домой, приходили в ужас, видя, как разрушается утес. А потом они стали невольно возмущаться, пересказывая увиденную картину своим односельчанам. Весть о том, что работники комбината собираются разрушить утёс, молниеносно распространилась по всем сирагинским аулам. Когда сельчане услышали весть о том, что скоро в утес заложат динамит и взорвут его, они всерьез взбудоражились, зашумели на майдане, как пчелиный рой. А потом все вышли к утесу.
Я тоже решил не отставать от односельчан. Люди, вооруженные вилами, топорами и просто палками бежали и с окрестных сел. Когда сельчане увидели большой экскаватор, вонзающийся в утес огромными железными «зубами», и снимает своим широким ножом целый пласт плодородной земли, как снимают в бойне шкуру с быка, их возмущение дошло до предела.
Разъяренный агроном Осман подошел к экскаватору, уничтожающему кустарники шиповника, набросился на его хозяина:
– Али! Ты мне сын или не сын?
– Сын.
– Не я ли тебя вырастил?
– Ты.
– Откуда ты родом?
– А что ты сомневаешься, отец?
– Ты не похож на моего сына!
– Чьим сыном могу я быть, если родился от тебя, и ты вырастил меня? – остановив экскаватор, Али выглянул из кабины.
– Ты – мерзавец! Мой сын не стал рубить дерево, на котором сидит! Разве ты не понимаешь, что, уничтожая кустарники, деревья, растительность утёса, ты уничтожаешь родник? Уничтожая «Девичий утес» ты же открываешь дорогу северным ветрам и снежным заносам! Хочешь наглухо закрыть привал, на котором отдыхают путники из шестидесяти сирагинских селений?
Экскаваторщику стало неловко:
– Папа, извини, я об этом не подумал. Мне дали такую работу, – остановив экскаватор, Али вышел из кабины.
– Сынок, надо думать о завтрашнем дне, – успокоился горец.
Недалеко от экскаватора шумно работал бульдозер, добираясь своим металлическим ножом до кустов можжевельника. К вспыльчивому бульдозеристу Вали ни один горец не осмеливался подойти, зная его буйный характер и медвежью силу. От этого высокорослого толстошееего великана все старались держаться подальше. Когда большущий нож бульдозера, срезав под корень, поднял кусты можжевельника, маленькая худая женщина перегородила дорогу железному изуверу.
Резко приглушив мотор, Вали сошел на землю.
– Мама, что ты здесь делаешь? – проворчал он, медвежьими лапищами обнимая женщину, как ребенка.
– Я тоже вышла, сынок, со всеми односельчанами, чтобы защитить «Девичий утес». Люди говорят: твой начальник вроде хочет взорвать утес, а камни продать…
– Мама, на какой черт тебе нужен этот утес? Ты знаешь, какая это выгода для нашей компании?
– Нельзя, сынок, ради выгоды разрушать то, чем дорожат сельчане.
– Мама, ты что, огород на нём собираешься разводить?
– Сынок, это же земля наших предков, наш родник с целебной водой. Почему твой начальник один распоряжается этой землей? Ты знаешь, что сказала гадалка Саният?
– Что может хорошего сказать гадалка, привыкшая туманить головы односельчанам?!
– Она сказала, что «Девичий утес» – святое место. А того, кто разрушит родник с лечебной водой, ждёт большая беда. Утёс – дозорный нашего аула. Если его разрушить, аулу тоже грозит большая беда.
– Ну, и придумала же эта святоша повод, пугать наивных горцев.
– Не навлекай, сынок, на себя и на наш аул беду и несчастья, – глухо простонала женщина, тыльной стороной ладони вытирая слезы от обиды, что сын ни во что не ставит её слова.
– Мама, ну что ты? Не плачь, – взволнованность матери передалась и Вали. Он замешкался, не смея идти против материнской воли. Этот суровый, как утёс, молодой человек, только что готовый разрушить скалу, увидев слезы матери, притих, как ребенок. Он развернул бульдозер, поехал в сторону комбината.
Неожиданно, в самый разгар спора между работниками комбината и односельчанами, появилась белая легковушка «Волга». Она подъехала к тому месту, где стояли землеройные машины.
– Вот и сам Каркабек появился. Посмотрим теперь, что вы скажете? – саркастически улыбнулся Али.
Директора комбината по добыче камня, Абдуллу, сельчане называют Каркабеком, то есть, «Каменной головой». Из окна «Волги» высунулась голова. Ветерок поднял три волосинки на его лысине , похожей на репку. Он громко крикнул:
– Почему машины остановились?
– Каркабек, горцы, в первую очередь, здороваются, – проговорил Залкип.
– Я вас спрашиваю, почему машины стоят? Может оттого, что много денег получаете и не можете их израсходовать? – Абдулла в ярости пропустил мимо ушей замечание Залкипа.
– Потому, что общественность села не разрешает, – промямлил Никаусман, подъезжая на большом грузовике к Абдулле.
– Директором комбината является не джамаат, а я! Приказ: выполнять план и получать соответствующую зарплату тоже отдавал я! Никаусман, кого же вы обязаны слушать: меня или джамаат?
Али, Вали, Осман, Иса, когда вы получали премию, вы думали об общественности села?
– Уважаемый директор, против ветра плевать нельзя. И идти против решения джамаата – нельзя, – возразил Иса.
– Даю час на размышление. Вам и этим балбесам! Если не начнете работу, я вас уволю! Есть немало людей, которые хотят занять ваше место. А тех, кто мешает выполнять государственные планы, я тоже могу приструнить. Когда приедут работники милиции, я посмотрю, как запоёт общественность села, – свирепо сверкнул глазами Абдулла.
– Верни мои кровные пятьсот рублей, которые ты получил от меня за право работать на машине, а потом – кого хочешь, принимай на работу!
– Ты совершенно прав, Али! А мне 1000 рублей должен Каркабек вернуть! Пусть вернёт их! Я тоже готов отдать грузовик любому, когда получу свои деньги обратно. В нашем колхозе есть достаточно кос и плугов, чтобы не сидеть без дела, – улыбнулся Никаусман.
– Никаусман, слышишь ты: я тебя, как муху уничтожу! – Абдулла защелкал зубами, и суровым взглядом посмотрел на работника комбината.
Директор вспотел от собственной ярости и стал протирать носовым платком свою толстую красную шею.
– Сначала попробуй избавиться от своего раздутого пуза! – съязвил Никаусман, злясь на себя из-за того, что новый костюм испачкался машинным маслом и дорожной пылью.
Видя взволнованность директора комбината, Салих робко сел в кабину машины:
– Я не могу прокормить свою большую семью, не работая. У меня ведь семеро детей, – посмотрев исподтишка на односельчан, и на директора Абдуллу, одобрительно подмигивающего ему, Салих решил завести мотор.
Но Алибек одним рывком схватил Салиха за плечи и, вытащив его из кабины, швырнул на землю.
Салих, рассердившись, сжал кулаки и кинулся на Алибека. Женщины бросились разнимать горцев.
– Стойте, люди! – крикнул Саид, придерживая Салиха.
– Если бы не уважение к твоей матери, которая мне приходится родной тётей, я бы тебе показал, чья кровь во мне течёт.
– А ну-ка, сын мой Салих, хорошенько подумай, сколько поколений жило в этих горах до нас, и сколько поколений будет жить после нас. Эти утесы и скалы наши предки сберегли для нас и от иноземных захватчиков и от соседских набегов. Мы разве вправе продавать их, уничтожая под корень разнотравье и деревья. Что мы оставим после себя твоим семерым сыновьям и твоим еще не родившимся внукам? Под тенью утеса спряталось наше село, дом, в котором ты живешь. В этом селении живут и твои родственники. Мир не заканчивается нашим рождением и смертью. Каркабеку нет дела до нашей земли. В своём селении он построил себе трехэтажный дом-крепость. Во дворе баня, бассейн, в городе пятикомнатная секция. Есть у него «Волга», чтобы ехать, куда захочет! Он уже расширил свои владения, а ему все мало. А что ты заработаешь, добывая ему камни? – Алипбек нервно прервал разговор.
– То, что я имею, не на твои деньги куплено, чушка! – Абдулла захлопнул дверцу автомашины и уехал.
– Бессовестный! Эти утесы и камни, леса, родники – наша общая земля. Он решил уничтожить наш утёс, который защищает наш аул от бурь, родник, где уставший путник утоляет жажду и набирается сил! – у Алипбека задрожали руки, губы и даже веко левого глаза.
– Сегодня он продаёт наши камни, а завтра он начнет продавать и надгробные плиты. У него нет ни совести, ни ответственности! – добавил Залкип.
– Пока мы живы, ни куска камня продать не позволим! – махнула рукой Сакинат, будто отгоняя назойливых мух.
– Я хорошо знаю Каркабека и его повадки. Он поехал в милицию. Он не уйдет, пока работники комбината, не выполнят установленный план. Зря возмущаетесь. Урежут и ваши зарплаты, и вы попадете в неприятные ситуации. Все равно из утеса будут добывать камни. Абдулла дело так не оставит, – предчувствуя «грозу», Иса решил направить людское волнение в другое русло.
– Только попробуй, сесть за руль! Скорее мы умрем, чем дадим уничтожить «Девичий утес», – перебила его Патимат.
– На какой черт нам нужна жизнь, если мы не можем защитить село и его окрестности? – поддержала её Салихат.
– Наши отцы и деды ушли из жизни, как отважные горцы, защищая от врагов эти горы. Они проливали свою кровь за эти утесы. Мы тоже защитим наши скалы не только от Каркабека, но и от ста таких варваров! – разозлился Алипбек.
На следующий день на помощь катанухцам пришли проворные дуакарцы, за ними прибежали расторопные муккамахинцы. Словно грозовая туча, примчались нахкинцы. Около родника «Ассаламу алейкум» расширился круг защитников утеса.
– В честь кого этот суровый утес назван Девичьим? – спрашивали одни у других.
– Людская память коротка, – отозвался Залкип. – Но не зря его так называют. Об этом пусть лучше расскажет санитарка Патимат. Я знаю, что лет десять назад здесь произошли события, которые изменили облик этого утеса.
– Это была история, которая сейчас кажется легендой. Вокруг утеса раньше была только тропинка, проложенная горными турами. У его подножия молодые горцы, узнав, что катанухцам выделен автобус по маршруту «Катанух – Махачкала», посадили березовую рощу и сосновый бор. Оказывается, стоит сердцу захотеть, человек может горы свернуть! За короткий срок в горах проделали уму непостижимую работу: вручную через скальные щели проложили автомобильную дорогу. Молодые люди из разных окрестных аулов кирками и лопатами расширили щель между скалами и превратили ее в шоссейную дорогу. Помните, сколько ярких воспоминаний об этом осталось у нас!?
– Сколько песен было спето во время прокладки дороги!?
– Сколько здесь сказано было друг другу самого сокровенного!?
– Сколько было съедено здесь ржаного дорожного хлеба с брынзой и запито холодной родниковой водой, освежающей голову и мысли!?
– А сколько признаний в любви услышали эти скалы!
– Так что это место у родника не вдруг стало для нас святым. Выдержим ли сейчас мы нажим сверху? Сможем ли сейчас отстоять наши утёсы?
– Конечно, отстоим!
Три дня шумели, бушевали здесь, как горный поток, людские страсти. Словесные перепалки днем и ночью не затихали между горцами и руководством комбината. На четвертый день под прикрытием работников милиции появились большие начальники из самого района. Вместе с ними и Запир, корреспондент газеты «Сельская жизнь». После дружеских рукопожатий и расспросов о жизни и быте, журналист, отделившись от милиционеров, попросил горцев познакомить его с тетей Патимат:
– Говорят, у нее дома проживала Нина. Я много слышал о деятельности этой самоотверженной женщины.
– Я могу Нину увидеть?
– К сожалению, нет. Она отдыхает на курорте. Наверное, санитарка сможет рассказать нам о том, о чем не расскажет сама Нина.
Я, случайно оказавшийся рядом с возмущёнными горцами и отстоявшими утёс, направился с Запиром к дому тети Патимат.
***
С костылем в руке, полусогнувшись, она встретила нас радушно и пригласила в дом.
– Я сотрудник газеты «Сельская жизнь», бабушка, – представился Запир. – Не сможете ли вы рассказать что-нибудь о жизни Нины?
– Конечно, могу, бахадур, – Патимат взяла с полки тетрадь в черной обложке. – На, посмотри, может быть, здесь написано, то, что тебя интересует, – она села на табуретку возле нас.
– Если можно, я хотел бы забрать тетрадь с собой, – улыбнувшись, Запир посмотрел на тетю Патимат.
– Только с возвратом. Девочка моя, Нина, после того, как ослепла, перестала делать записи, – скорбно произнесла санитарка.
– Я слышал, что вы называла Нину дочкой…
– Она мне больше, чем дочка.
Я пригласил Запира к себе домой. После еды я, заинтересовавшись записями, начал читать вслух, чтобы и Запир мог услышать.
Ежедневник. Начат 1 сентября 1953 года
Владеть собой настолько, чтобы уважать других,
как самого себя, и поступать с ними так,
как мы желаем, чтобы с нами поступали,
– вот что можно назвать человеколюбием.
Конфуций
После окончания учебы, меня направляют врачевать на Кавказ. Я счастлива, что сбывается моя девичья мечта: работать на земле, воспетой русскими поэтами. А провожать меня перед дальней дорогой вышла мама. Смотрю на ее лицо, а в душе никакой радости не остается. Как же ей будет тяжело без меня.
Когда я думаю о ней, хмурые мысли тяжелым грузом давят на меня, ведь она остаётся одна-одинёшенька на старости лет. Но не ехать нельзя: я дала клятву Гиппократа. Мама понимает, что в моих знаниях и в моей помощи нуждаются люди в том крае, куда меня направляют.
Заметив, что я переживаю, мама, вытирая слезы, улыбается:
– Обо мне не думай, доченька. Мои слезы – слезы радости от того, что ты стала взрослой. Не забудь писать письма, когда определишься с работой. Будь умницей, моя голубоглазая красавица.
Мать обнимает меня и целует. Ее нежный теплый поцелуй напоминает мне моё лазурное детство.
Поезд тронулся. Мозолистая загорелая рука матери, которая машет мне вслед, постепенно исчезает в толпе народа. На душе становится тяжело: моя любимая мама удаляется от меня все дальше и дальше.
Счастливо оставаться, родной город – колыбель моего детства! Прощай, дорогая мама, подарившая мне жизнь и тепло щедрой души!
2 сентября 1953 года
Поезд спешит, как бешеный конь, бежит по рельсам, приветствуя встречные села, немного отдыхая в городах. Бежит железный конь по российской равнине, оставляя позади дома с крышами из красной черепицы, а также покидая высокие стройные березы с белыми стволами.
3 сентября 1953 года
Сегодня, рано утром, с одной стороны за окнами поезда стали мелькать невысокие горы, упирающиеся в Прикаспийскую низменность. С другой стороны – выравнивающиеся у моря холмы. Вот и море! Оно, как ребенок, потерявший маму, плескается волнами, будто плача. Будто для того, чтобы море и горы не слились в единое целое, между ними, по железной дороге, беспрерывно мчатся поезда: с севера на юг и с юга на север.
Поезд остановился.
– Уважаемые пассажиры, вы в столице Дагестана! – объявила проводница.
Пассажиры вышли с поезда. На перроне меня встретил горец в косматой папахе. В кабине его грузовика я доехали до центра Дахадаевского района. Я дальше мне надо было добраться до селения Катанух.
Прямые дороги и быстроходные машины остались позади. Меня посадили на обоз и отправили в горный аул.
Была прохладная дождливая погода. По извилистой, как змея, дороге волы медленно, но терпеливо, тянули обоз. Старик-извозчик хмуро молчал. Чем выше мы поднимались в горы, тем больше усиливался холод. Мои ноги замерзли в резиновых сапогах. Я проголодалась. От холода и голода тело дрожало. Почему-то ни разу не повернувшись ко мне, старательно наблюдая за дорогой, старик не торопил волов.
Кругом – одинокие покрытые ледяной коркой склоны. Куда ни глянешь, высокие утесы, упирающиеся могучими плечами в небеса. В этой молчаливой и угрюмой местности, казалось, вся живность вымерла. Видимо, животные в эту хмурую погоду, попрятались по тёплым норкам.
Пройдя значительную дорогу, у подножья утеса, на безветренной стороне, старик остановил обоз. Освободив волов от поклажи, он положил перед ними немного сена. А я, чтобы согреться, начала подпрыгивать. Вдруг старик оглянулся на меня, осмотрел мою одежду. От разочарования и безысходности я уже была готова заплакать. Старик, молча, снял свою бурку и накинул ее мне на плечи. Заметив, что у меня окоченели руки и ноги, старик помог мне снять сапоги. Большими, загрубевшими ладонями растер мне ноги, согрел их. А потом вытащил из хурджинов вязаные носки, сделал знак, чтобы я надела их. От его необычной заботы мне стало тепло и весело. На мою благодарность он кивнул головой и вытащил бумажный сверток. Там был чурек и немного брынзы. Он дал мне поесть. Скупой на слова, хмурый и грубый на вид, этот старый человек вдруг улыбнулся, даря отеческое попечительство. Я поняла, что он не владеет русским языком, но добр, как отец. Теплота его души отогнала все мои печали и дорожные тревоги. Когда волы отдохнули, мы продолжили свой путь.
Смеркалось. Туман прижался к земле. Трудно стало различать дорогу, по которой едем. Однако волы, привыкшие к дороге, шли безошибочно, ровно.
Откуда-то, из-за бугорка, стал доноситься собачий лай. Волы, видимо, почувствовали близость дома, ускорили шаги. Вскоре мы добрались до села.
Старик позвал ребят. Те, видимо, подумали, что я привезла товар, решили отнести мои вещи в магазин. Но старик поручил старшему из них: «Отведите доктора к председателю сельсовета». Как только мальчуган взял мой чемодан, ватага ребят побежала впереди нас, сообщая каждому встречному новость: «Доктор приехала!», «Доктор!».
– Вот здесь находится председатель сельсовета Али, – перебивая друг друга, зачирикали они, как птенцы ласточки. Все, кроме моего «носильщика», поторопились сообщить сельчанам новость. А мой «носильщик», открыв дверь, сказал: «Доктора привел». Как только я вошла, человек высокого роста встал из-за стола. Снял с головы серую каракулевую папаху. Погладил голую бритую голову. Левой рукой поправил свой пистолет, висевший на правом боку. Подойдя ко мне, улыбнулся, осветив своё смуглое лицо.
– Хашкелди, доктор, – протянул он большую, с толстыми, как веревки венами, руку.
– Нина Ивановна Петрова. Направлена к вам на работу врачом.
– Меня зовут Али. Очень хорошо, Нина Ивановна. Доктор нам нужен, – он снова надел папаху. Еще раз поправил ремень вокруг пояса. Взял мой чемодан, повел в комнату, приготовленную для меня. Хозяйка дома, Патимат, хоть мало-помалу, но умела говорить по-русски. Мы быстро познакомились. Я не успела переодеться, как она на стол поставила стакан кипяченого молока и горячий кусок хлеба.
– Наверное, ты в дороге устала и проголодалась. Кушай, моя доченька, – улыбнулась она и тут же предложила кувшин с теплой водой и небольшой медный тазик: «Ты вся посинела, доченька, умойся теплой водой и поешь».
4 сентября 1953 года
Проснувшись утром, я увидела, как золотистые лучи солнца играли искорками на стене. Вышла на крыльцо – и дыхание перехватило от красоты. В прозрачном, удивительно голубом небе ни единого облачка. Вершины гор, будто посыпанные бриллиантами, искрились и переливались. От их яркого блеска глаза слезились. Туман, еще не проснувшийся от сна, заполнял ущелье, что тянулось от села и, петляя, исчезало за многочисленными склонами. Казалось, что оно заполнено огромными кучами хлопка. Думалось, прыгни сверху – окажешься на мягкой ватной перине. Шум реки, воюющей со скалами в тесном ущелье, глухо доносился снизу. Вниз смотреть было трудно: голова кружилась. Увидев сосны, наряженные, как купчихи, и березы с опавшей листвой, которые располагались на противоположном от села косогоре, сердце моё защемило: вспомнился знакомый с детских лет лесной аромат.
Я подошла к деревьям: «Дорогие белые березы, любимицы русского народа, вы и здесь, на Кавказе, стройно и гордо растете. Значит, здесь тоже есть то, что радует моё сердце.
5 сентября 1953 года
Я не успела зайти в амбулаторию, как пришла старушка с громко плачущим ребенком. Она что-то сказала. Я ничего из сказанного не поняла. Пришла санитарка Патимат и пояснила:
– У нас в селе есть обычай. Выпавший молочный зуб дети ломают, произнося волшебные слова: «Пусть мой зуб вырастет белый, а у мышонка – желтый». Затем этот зуб заворачивают в бумагу и прячут в щель каменной стены. Оказалось, что малый не успел поломать выпавший зуб. Курица его проглотила. Ребенок ревет, полагая, что зуб новый не вырастет. Родители не могут успокоить его, поэтому к тебе привела:
– Врач – не нянька, когда устанет плакать, сам успокоится, – забеспокоилась Патимат.
«Каким лекарством помочь ребенку», – недоумевала я.
Старушка нахмурилась. Никак не могла поверить, что у меня нет средства от надрывного плача.
– Я привела ребенка не за лекарством. Ты же ученая, доктор, поэтому я подумала, что тебе он поверит, если поговоришь с ним, – взмолилась старушка.
Мне вспомнилась пословица: «Не лекарство лечит, а внимание врача». Я взяла крупные драже витаминов.
– На, мой хороший, если не будешь плакать и съешь эти лекарства, то у тебя вырастут красивые зубы.
Патимат перевела мои слова на даргинский язык.
Маленький пациент доверчивым взглядом посмотрел на меня и протянул открытую ладонь, чтобы взять «лекарства».
Мальчик улыбнулся, поверив моим словам. Они вдвоем с бабушкой ушли довольные и счастливые.
– Одним добрым словом, доченька, человека можно осчастливить, – сказала Патимат. Цвет ее лица посветлел.
– Мой самый первый пациент, – усмехнулась я.
6 ноября 1953 года
Катанухцы готовятся к празднику Октябрьской революции. Чистят улицы, белят известковым раствором дома. Обновляется аул, словно готовится к свадьбе. Выйдя на горку, что расположено перед селом, председатель сельсовета Али осматривает дома сельчан. Если окажется у кого-либо дом не побеленным, кричит громко:
– Хозяева! Почему у вас дом хмурый? Вам известки жалко или празднику не рады?
Перед праздником я решила проверить состояние здоровья у детей и зашла в школу. После уроков стала осматривать детей. Некоторые из них были худы и казались простуженными. Я была потрясена.
– Детям нужно хотя бы попариться в бане.
– Чтобы попариться в бане они должны ехать в город, – улыбнулся учитель.
– А в селении бани нет? – я подняла глаза на учителя. Густые черные волосы, скрывая высокий лоб наполовину, расчесаны в одну сторону. Большие голубые глаза, широкие здоровые плечи, высокий рост – все это придавало ему вид сказочного богатыря. Хотя я видела его впервые, он показался мне давно знакомым. Забыв, что уже спрашивала, я снова повторила:
– В селении нет бани?
– Нет, доктор, – улыбнулся он. Лицо его озарилось солнечными лучами.
– А как же они купаются, каким образом? – Неожиданно для самой себя, спросила я.
– Летом купаются к речке. Если речку покроет лед, то моются в тазиках около печки, – улыбнулся учитель.
Мы вышли из класса.
– Баня, доктор, – это ваша забота, – он тепло посмотрел на меня.
– Ты хочешь сказать, что строить баню моя обязанность? – Я старалась освободиться от его удивительного взгляда. Из школы я вышла нехотя. Мне приятно было говорить с учителем, узнавать о селе больше.
– Я хочу сказать, что строить хорошую баню – дело нелёгкое. Для этого нужны средства. А их у сельчан нет. Нужно добиться, чтобы сельсовет Али собрал народ и поговорил об этом. К нему нужно обратиться от имени народа или Советской власти, иначе не подступишься.
Беседа с учителем пробудила во мне труднообъяснимые ощущения. Он показался мне близким человеком, с которым я могла говорить без жестов и без переводчика, без проб объясниться на языке горцев.
5 ноября 1953 года
Я завертелась, как белка в колесе, что даже записи делать некогда. Поздней осенью поле, будто политое золотистой водой, блистает желтизной. Аромат сухого сена и сжатой нивы витает в воздухе.
Плененная приятными мечтами и тревожными мыслями, я закрыла глаза. Перед глазами стояла его улыбка, светлое лицо, удивительный взор, таинственный взгляд его больших голубых глаз. Такие симпатичные мужчины, избалованные взглядами многих девушек и женщин, обычно бывают высокомерными. Им и женская любовь кажется игрой: если им одни надоедят, поиграют с другими. Борясь с противоречивыми мыслями, я незаметно оказалась перед зданием сельского совета. Председателя сельсовета Али я долго убеждала в необходимости срочного строительства бани.
– У нас есть проблемы важнее.
– Сельчанам баня нужна, как свежий воздух, – настаивала я.
Сняв с головы серую бухарскую папаху, он положил ее на стол. Провел рукой по своей бритой голове.
– Повторяю, на сэкономленные средства нам срочно нужно построить новую школу построить каменную стену вокруг пруда, из которого коровы пьют воду.
– «Обращайся от имени Советской власти. Без этих слов Али не услышит тебя», – вспомнила я слова молодого учителя.
– Без здоровья подрастающего поколения никто вам не построит ни новую школу, ни пруд для водопоя. Сохранение здоровья человека – первейшая цель Советской власти.
Словосочетание «Советская власть» магически подействовало на Али. Он поднялся из-за стола, поправил рубашку.
– Кто же против бани! Покажи мне его, я сам вот этими руками поколочу его! – Он положил руку на пистолет, подошел ко мне, глядя в потолок, зажмурил глаза. – Но средств нет. Да, доктор Нина, Советская власть много хорошего принесла для горцев. Облегчила условия жизни. Человек и его здоровье для Советской власти – золотой клад. – Он, казалось, прислушивался к своим словам. Вдруг он остановился, улыбнулся, сел за стол.
– Ты напомнила мне солдатскую баню. Черт возьми, искупавшись и попарившись, чувствуешь, как рукой снимает любую усталость. В мышцах восстанавливаются силы, в жилах кипит кровь, – рассказывая о солдатской бане, у председателя грудь расправилась, выпрямились сгорбленные плечи.
– Хотя, если дело только бани, доктор, мы как-нибудь решим эту проблему. – Ты из школы идешь?
– Да, я возвращаюсь из школы. С утра проверяла санитарное состояние детей.
– Идею насчет бани баламут Анвар, наверное, вам подсказал. Он мне прожужжал все уши. Однажды он даже сказал: «Может, тебе хватает словесной бани, которую устраивают в больших кабинетах высшие начальники?»
В это время, приоткрыв дверь, в кабинет заглянула санитарка Патимат:
– Доченька, тебя ждут больные. У Али хабары не закончатся, а больные устали ждать, – она грозно посмотрела на Али.
– Я ее не задерживаю, пожалуйста, пусть идет.
Тетя Патимат не знала, как мне было приятно слышать от Али об учителе, как хотелось узнавать о мечтах и его привязанностях, об образе мыслей этого человека. Выйдя из конторы сельсовета, я подумала: «Странное дело: почему мне интересен разговор об этом неизвестном молодом человеке? Не влюбилась ли я в него?»
Но долго размышлять я не могла: нужно было торопиться, меня ждали больные. Кроме того я хотела избавиться от мыслей об Анваре, которые, как назойливая муха, преследовали меня. Они то пугали меня, то приятно стучали в сердце.
Я поторопилась к больным.
Зашел человек средних лет, чтобы я перевязала рану на ноге.
– Эта рана с войны, а военные раны тяжело рубцуются, сестрица. Что-то не заживает, а при новых физических нагрузках снова кровоточит. А как выжить в горах, не выходя на сезонно-полевые работы…
Я с трудом сняла баранью шкуру, обмотанную вокруг ноги и кусочек бинта, который крепко прилип к ране, подобно гипсу. Из проникающей раны удалила зубцы чеснока.
– Наш лекарь сказал: «Если ногу зафиксировать свежей бараньей шкурой, то рана быстро заживет». Сняв с барана шкуру, наш лекарь замотал ею ногу, предварительно положив зубцы чеснока.
– Да, странные методы лечения ран у вашего лекаря.
– Когда нет рядом врача, не можешь отказываться от помощи, предлагаемой народными лекарями.
– Где же он научился лекарству?
– Всю свою жизнь он чабанил, перевязывал раны мелкого рогатого скота, накладывал шины на места переломов.
Я удивилась тому, что чабан чистил рану чесноком: «Да, много существует неизвестных нам, врачам, народных способов лечения. Народную медицину мы не знаем. А надо бы…»
7 ноября 1953 года
Праздничный день. Когда вспоминаешь праздничные мероприятия на улицах и площадях нашего города с песнями и танцами, весельем и гомоном множества людей, сельская тишина и однообразие кажутся скучными. Привыкшая к празднествам, которые проходили в кругу друзей, сверстников, здесь я чувствую себя одинокой.
Утром, когда в мою комнатушку вошла Патимат с чашкой кипяченого молока и сваренными вкрутую яичками, вспомнилась мама, аромат и вкусы сахарных печений и пирожных, других сладостей, приготовленных ею. Мне стало одиноко. Словно у осиротевшей девчонки, у меня на глаза навернулись слёзы: «Как же я могла решиться ехать в незнакомый край, к людям, которые не понимают моего языка? В край, где нет цивилизации? Как я решилась ехать в неведомую республику, у которой другая вера, другие традиции, другие понятия о духовных или материальных ценностях? Впрочем, иногда кажется, что жизнь тем интересней, чем она необычнее и непривычнее. В незнакомом месте сразу всё гладко не проходит. Наверное, и я привыкну к непривычным для меня обстоятельствам».
И вдруг стук в двери. Ко мне зашла, улыбаясь, соседская дочь Сакинат.
– Дорогая Нина, поздравляю тебя с праздником, – она, обняв меня, поцеловала в щеку.
Сакинат, крепкая и здоровая девушка. Она всегда ходит, полусогнувшись, глядя в землю, будто стесняясь своего высокого роста и пышущего здоровьем тела. Не зная, куда положить и как держать свои большие руки, она старается прятать их, то за спину, то под платок. А когда она поет, движения ее плавны, что, кажется, вряд ли кто-нибудь останется равнодушным к её пению. Мне нравится слушать ее щебетание – красивый голос, от всей души она поёт.
Эх, думаю, был бы у меня, как у нее красивый голос, высокий стан, то привлекла бы внимание многих здешних ребят. А то религии вроде разделяют меня и местных жителей на две стороны. Любимое христианское мясо – свинина – у мусульман запретно. Собак тоже дома держать – запретно. Создавать семью с представителем другой религии – запретно.
– Что ты сидишь дома? Вся сельская молодежь собралась в клубе и веселится. Поют и танцуют, а ты сидишь здесь одиноко, как Магомед, сын Амирбека, у которого волки съели ишака. Собирайся! Посмотри на парней Катануха. Быть может, один из счастливчиков нарушит покой твоего сердца. Если бы я была такой красавицей как ты, я бы пленила всех носителей папах.
– Если бы я, как ты, Саки, могла красиво петь, я бы тоже покорила их гордые сердца.
– Но, Нина, моя мама не смогла сделать мне руки такими изящными, как у тебя. К тому же она меня не одарила такой тонкой талией, как у тебя. Стесняюсь я стоять среди моих ровесниц: я на целую голову выше них. Иногда я говорю: «Мама, о чем ты думала, когда носила меня под сердцем? В кого ты уродила меня такую высоченную?»
Ты знаешь, мама смеётся: «Я думала сына рожу, ела много-много. А по ошибке ты родилась». Хороша мамина ошибка. В школе ребята дразнили меня, называя «вешалкой».
Сакинат подошла к зеркалу:
– Хорошо, что хоть лицом я похожа на девушку, правда, нос немного сгорблен, но это типичный горский нос, точнее, нос моего отца. Здесь маму винить нельзя: нос подарил мне папа. Но руки! Руки у меня, как у пахаря с широкими ладонями, как у мужчины.
– Что же ты переживаешь, Саки? Тело у тебя красивое, спортивное. Только здоровому человеку даётся такое тело. Не зря же говорят: «В здоровом теле здоровый дух.
– Что бы ты ни говорила, доктор Нина, мама действительно ошиблась, когда лепила мне кисти рук с широкими ладонями, – Саки, с завистью посмотрев на мои длинные и тонкие, как у музыканта, пальцы, вышла во двор.
Собираясь в клуб, мысли мои перенеслись к молодому учителю: «Высокий лоб, обрамленный густыми черными волосами, коротко остриженными вниз от затылка. Голубые большие глаза. Прямой нос. Красивая улыбка с белым, ровным, рядом зубов. Откуда он взялся среди кареглазых горцев?» Чем больше я стараюсь уходить от мыслей о нём, тем настойчивее память напоминает мне его образ. А он иногда делает вид, что не замечает меня, даже тогда, когда я прохожу рядом.
– Здравствуй, доктор! – скажет из вежливости и сделает вид, что куда-то спешит.
А я сегодня иду в клуб только ради того, чтобы увидеть его, узнать о нем больше, понять, что он за человек. Удивительно, но когда я вижу этого парня, на душе становится светлее и теплее».
Переодевшись, я вышла. Когда я надела розовое, в голубой горошек платье, купленное мне мамой на последнем курсе института, Сакинат восхитилась:
– Вай, Нина! Если бы я была парнем, то немедленно похитила бы тебя и увезла, куда глаза глядят.
– Ладно тебе, не смущай.
Торжество было в самом разгаре. Как только мы вошли в клуб, какой-то парень подлетел, как на крыльях, стал на колено и пригласил Сакинат на танец. Высокая и стройная, как тополь, она расправила руки, как орлица крылья, пустилась в круг, отплясывать темпераментную лезгинку.
Заводила танца, крепкий высокорослый старик, начертил круг перед ногами собравшихся, вытесняя их за черту, выкрикивая «шире круг». Во внутрь круга, кроме танцующих пар, остальные не должны были входить, чтобы не мешать им. Заводила ходил по границе круга и, не переставая, кричал: «Хлопать! Хлопать!».
Дружное рукоплескание, мелодии зурны и барабана, свист, сливающийся с музыкой, вдохновляли танцоров. От этих смешанных воедино звуков, казалось, стены клуба дрожали, создавая резонанс. Воодушевленный поддержкой молодежи, музыкант, игравший на зурне, встал, направляя звенящую зурну, то в потолок, то под ноги азартно танцующей молодёжи. Карие глаза музыканта при этом заблестели. А его вздутые щеки покраснели. Зурна стала звенеть всё громче и громче, созывая на танцы стар и млад.
Барабанщик, отбросив папаху в сторону, стал неистово бить в барабан. Громче зазвенела музыка, что даже восьмидесятилетний Магомед пустился в пляс. Воодушевленный звуками барабана, завороженный ритмом зурны, он водрузил папаху набекрень, встал на цыпочки. Как артист цирка, изящно и легко сделал круг на одной ноге.
Заводила танца крикнул: «Хлопать! Хлопать! Давай, молодежь, поддержи аксакала!» Молодые люди дружно захлопали, подбадривая старика. В разноцветных платьях девушки, в выглаженных «стрелками» брюках и рубашках парни напоминали цветы, раскачивающиеся от дуновения ветра. Круг танцующих стал сужаться.
Ко мне подошел подвыпивший Камиль. С первых дней он искал встречи со мной. Каждый раз при встрече он торопился поведать мне о своей любви ко мне, о пленении своего сердца моим взглядом. Когда оказывался рядом, он никому не позволял подойти ко мне, запрещал мне беседовать, с кем бы то ни было. Он ни во что никого не ставил. Меня зло брало, когда все молчали и не давали ему отпор. Он вел себя так, будто в селении нет человека, который бы мог остановить его. Даже попытался несколько раз пробиться в мою комнату. Но Патимат, обругав его, спасала меня.
– В мой дом есть вход только трезвенникам! Если попробуешь войти в него, я разобью твою голову, подобную пустой коробке, проклятый пьяница, – кричала она.
Он торопился удалиться, кляня Патимат:
– Если бы ты была мужиком, я бы показал, как разбивать голову! Тебе повезло, что ты – женщина, а с таковыми я не связываюсь!
Сегодня он тоже подошел ко мне со льстивыми комплиментами.
– Я не умею танцевать лезгинку, отстань от меня.
Чем больше я просила его отойти, тем яростнее он тянул меня в круг.
– Я научу тебя.
– А я не хочу учиться. Мне приятнее смотреть на танцующих людей.
– Знаю я «скромниц» таких, как ты, капризных, возвышающих себя, набивающих себе цену.
Мне стало плохо от его цинизма. Кто-то поддержал меня за руку, чтобы не упала. У меня закружилась голова. Я повернулась и дала Камилю пощечину. Лицо у него страшно изменилось. Он ощетинился, как взбесившийся пес. Увидев его покосившееся от злости лицо, его красные глаза, я испугалась. Я посмотрела вокруг, ища глазами помощь.
Кто-то вывернул поднятую на меня руку хулигана и, словно высушенную шкурку животного, бросил Камиля в центр круга. Музыка остановилась. Все люди повернулись к молодому учителю, пришедшему мне на помощь. Его голубые глаза тепло посмотрели на меня, мол, ничего не бойся. Не обращая внимания на Камиля, он отвел меня к Сакинат и отошел. Она меня, всхлипывающую и захлебывающую от слез, прижала к себе.
– Успокойся, моя милая. Ты бы видела, как изменился Анвар, когда Камиль поднял на тебя руку! Я думала, вот-вот Анвар разорвет Камиля в клочья.
– Саки, как ты думаешь, если бы на моем месте была другая девушка, Анвар заступился бы за нее, – выговорила я впервые имя парня, с которым могла непринуждённо общаться.
– Думаю, да.
– Ты рассуждаешь о нем так, будто давно его знаешь.
– Конечно, мы ведь росли по соседству.
Сердце у меня заныло «С какой стати он будет заступаться только за меня?», а сама прошептала:
– Хороший человек. Таким и должен быть настоящий мужчина.
– Да, Анвар – хороший парень, – вздохнула Сакинат. – Только такого, чтобы Анвар устроил скандал, еще не было. Сегодня я впервые увидела его таким сердитым. В селении он никому плохого слова сказал.
– Саки, приятельница, скажи честно, ты влюблена в него?
– Ой, Нина, я даже не знаю, что такое любовь, но он мне больше других нравится. Он красивый. Мне, кажется, я бы не отказалась пойти с Анваром даже в огонь. Таким, как мы, мечтать о нем – грех. Еще с малых лет родители сосватали за него Зурият.
– Как это с малых лет?
– У нас традиция такая, если в один день рождаются мальчик и девочка, их нарекают женихом и невестой. Правда, такую традицию соблюдают, если семьи дружны.
– Странная традиция.
– Странная или нестранная, но она помогала горцам нести ответственность перед нареченной за чистоту отношений. Так что у Анвара есть невеста. Её зовут Зурият.
– Здесь она есть?
– Я сегодня её не видела. А ты, если её увидишь, будешь знать, что мечтать об Анваре напрасно... – Она посмотрела на меня любопытным взглядом. – Каждый год в конце мая, когда горы цветут, со всех сирагинских селений и хуторов собираются люди на праздник цветов. На этом празднике выбирается самая красивая девушка сирагинских гор. Она и становится королевой красоты. На этом празднике парня, победившего в соревнованиях по поднятию тяжёлого камня, называют чемпионом гор.
– Анвар, наверное, чемпион? – улыбнулась я.
– Да, последние пять лет он держит титул чемпиона. По метанию камня тоже он одерживает победу, – вздохнула Саки. Умолкла, будто встретилась с соперницей. А Зурият на этих праздниках является бессменной королевой Красоты.
Мне захотелось увидеть эту девушку. Не знаю, то ли оттого, что она нареченная Анвара, то ли оттого, что она – сирагинская красавица. Стройные красавцы меня всегда завораживали. «Даже Саки покорена красотой Зурият и мужеством Анвара. Интересно происходит в жизни: иные готовы подарить тебе любовь и сердце, но ты их не замечаешь, и в то же время мечтаешь о том, кто даже знать тебя не хочет. Почему Анвар с каждым днем всё больше и больше становится объектом моих переживаний? Он ведь равнодушен ко мне. Если это так, то зачем он заступился за меня?
Эх, Нина, Нина, пойми ты горцев. Если мужчина хоть немножко совестливый, и при нём оскорбляют женщину, пусть даже незнакомую, он молчать не станет. Если бы на моем месте была бы другая девушка, Анвар точно так же поступил бы и за неё».
Мысли увидеть незнакомку Зурият, услышать ее голос, посмотреть, как она ходит, как одевается, найти повод поговорить с ней, не покидали меня. Но временами я укоряла себя: «Эх, Нина, Нина, ты, наверное, сошла с ума. Зачем тебе нужна встреча с невестой учителя?» Я усмехнулась своим запутанным, борющимся друг с другом мыслям. Однако мечты брали верх над разумом. Они не могли покориться ни интуиции, ни доводам.
13 ноября 1953 года
Не зная, куда деться, я зашла в амбулаторию. Забыв даже надеть халат, остановилась, глядя на улицу бесшумного аула.
Стук в дверь. Зашла нарядно одетая девушка с красивыми очертаниями лица. Моё сердце начало колотиться. Увидев девушку необычной для горянок красоты, я удивилась: «Наверное, это и есть Зурият». Вспомнив свои недавние мысли, я смутилась.
– Здравствуйте, доктор! – улыбнулась она. И между красивыми белыми зубами, похожими на жемчужные бусинки, блеснул один золотой зуб. Маленькая черная родинка на левой щеке сдвинулась. Белый, как снег, лоб и лицо стали еще светлее. Ее тонкие длинные брови взметнулись, как раскинутые крылья ласточки. Лицо девушки, необветренное привычными для альпийских гор ветрами, улыбалось, но большие, черные глаза смотрели на меня холодно. Черные, как смола, локоны, причесанные гладко, были завязаны на затылке в большой узелок. Платок с разноцветным цветастым узором покрывал ровные прямые плечи. Ее стройное тело, как у молодой березы, облегало вошедшее недавно в моду синее платье, расширенное книзу складками, обычно раскрывающееся в танце, словно большой зонт. Я подумала: «Сирагинцы выбрали ее королевой не зря».
В моей душе появилась непонятная грусть. Из глаз чуть не потекли слезы. Но, собрав все силы, я скрыла свое состояние. Она посмотрела на мой шёлковый платок, обвитый вокруг шеи, на мое ситцевое платье, усмехнулась. Осмотрев шкафы, в которых лежали лекарственные препараты, проговорила:
– У мамы болит голова. Нет ли у вас болеутоляющих лекарств?
Её бархатный голос смутил меня ещё больше. Я поторопилась завернуть таблетки в кусочек бумаги.
– Спасибо. Я, конечно же, зашла увидеть красавицу-доктора. Из-за неё, говорят, сегодня молодые парни чуть не убили друг друга. – Она осмотрела меня с ног до головы, как бы читая мои мысли.
Я вздрогнула: «Вот, оказывается, с какой целью зашла ко мне эта красотка. Любопытство, значит, заело».
– Доброго дня, доктор. Горные дороги опасны. Будь на поворотах осмотрительнее! – улыбнулась она и быстро вышла.
Упершись головой о шкаф, я от души дала волю слезам: «Да, она красива, как серна». Как головка подсолнуха, обращенная к солнцу, и никнет после его захода, так и моя голова опустилась на грудь. Разбились мои мечты, как стеклянные бутылки с холодной водой, выставленные на мороз.
15 ноября 1953 года
Не постучав, тихо приоткрыв дверь, ко мне зашла щупленькая старушка.
– Доктор, дочка моя больна, не сможешь ли ты осмотреть ее.
– Я сейчас… – обрадовалась я её приходу.
Старушка поспешно выбежала за двери. Взяв сумку, я тоже выскочила за ней.
Комнатушка с низким потолком была освещена маленьким окошком. «Комнатка такая низкая, что Анвару пришлось бы пригнуться, чтобы не стукнуться головой о потолок», – снова мысли вернулись к учителю, но поторопилась прогнать их из сердца.
Дощатая тахта занимала один угол комнаты. Лежавшая на ней больная была едва видна из-за того, что глаза мои еще не привыкли к слабому освещению. Я попросила выйти всех женщин из комнаты. Осталась только старушка, которая пришла звать меня. Когда я подошла к больной, старушка приподняла одеяло. Светлое лицо больной покрылось красно-белым цветом, она совсем не была похожа на больную. Когда она подняла голову, мне показалось, что в её глазах не было и тени болезни.
– У меня ничего не болит. Не надо было беспокоить тебя. Мама, боясь, что я умру, тут же побежала за тобой.
– Тогда зачем же ты лежишь, собрав всех женщин села вокруг себя.
– От того, что родила ребенка, – сказала молодая женщина, опустив голову.
– Где ребенок?
– Муж унес похоронить.
Старуха, подняв обе руки, прочитала молитву.
– Почему ты не позвала меня до смерти ребенка?
– Он родился мертвым. – Она закрыла лицо руками и громко заплакала.
– Тебя что-то беспокоит? – участливо подняла я одеяло, осматривая пациентку.
– Не надо, доктор. У меня ничего не болит, – дрожащими руками больная натянула одеяло к груди и укрылась.
– Не стесняйся. Здесь никого нет, кроме твоей матери. Я – тоже женщина. – Я вновь отодвинула одеяло.
Она посмотрела на меня с мольбой. Потом повернулась к матери. Мне показалось, что у нее есть секрет от матери. Я попросила старушку оставить нас наедине. Молясь Аллаху, она, нехотя, вышла.
Больная совсем не похожа была на роженицу.
– У тебя, дорогая, нет никаких признаков, присущих роженице. А ну-ка, рассказывай, что случилось!
Женщина не произнесла ни единого слова. То ли не хотела признаваться, то ли не могла сказать правду.
– Ты обманула всех. Я расскажу об этом твоей матери и мужу. Откуда взялся ребенок, которого муж похоронил?
– Ради Аллаха, доктор, не говорите мужу об этом, иначе разрушится моя семья, – заплакала она и села на тахту. – Прошло три года, как мы поженились. Ребенок у нас не родился. Родные мужа сказали: «Женщина, которая не рожает детей, в нашем доме не нужна. Разводись с ней, женись на другой! Если и в этом году не родится ребенок, разведись». Муж с отарой был в горах. Поверь, доктор, семью, подобно гнезду ласточки, свитую с любовью, разрушить я не могла. Если день развода с Мусой наступит, то для меня солнечный свет погаснет.
С приближением осени отары спускаются с гор на равнину. Сердце моё, чувствуя беду, разрывалось. Глаза мои, вспоминая о наказе родственников мужа, стали смотреть на дорогу. Скажи-ка, уважаемая доктор, как мне родить ребенка, если Аллах не даёт? Из теста что ли его слепить? Или из глины сотворить? – плача, она закрыла лицо платком.
«Еще одна несчастная, замученная обычаями, но страстно желающая стать матерью», – подумала я.
– Чем разводиться, я предпочла умереть, поэтому побежала на край скалы: «Зачем мне нужна жизнь, если судьба разлучает с любимым?» Сердце содрогается, когда соседские дети кричат: «Мама!» Не оскудел бы белый свет, если бы Всевышний дал мне маленькое существо, которое обратилось бы ко мне со словом «Мама». Нет для меня счастья на этой земле».
Там, на скале, я встретила соседку, которая искала свою корову. Она посоветовала мне пойти к знахарке, которая делает талисманы: «Она тебе поможет, как и моей подруге Бике». Я послушалась её. На следующий день я пошла к знахарке. Как только я поведала ей о своём горе, старушка зашла в боковую комнату, закрыла за собой дверь. Я хотела за ней зайти, но она не дала переступить порог: «Я побеседую с моими помощниками. Тут тебе не место».
Спустя довольно-таки продолжительное время, открылась дверь. Знахарка показалась на пороге. Надвинув на глаза черную чохту, она подняла обе руки вверх, к потолку.
– Пусть твои родственники зарежут черного барана, затем завернут его в шкуру. Не отделяя ни один орган, пусть они закопают тушу на вашем поле, расположенном у родника. При совершении этого ритуала, никто из посторонних людей не должен быть рядом с вами. Если об этом кто-нибудь узнает, ничто и никто тебе не поможет. И тому, кто прирежет барашку, нет надобности, сообщать, зачем совершается ритуал… – знахарка написала причитания и дала талисман.
Вот он, закрепленный под рукав рубашки. Однако, доктор, талисман мне не помог. Я не стала матерью, – из глаз молодой женщины потекли слезы. – Соседка наша подняла тяжелый мешок и разрешилась преждевременными родами. Ребенок родился мертвым. Зная о нашем семейном скандале, она принесла его ко мне, завернув в материю.
– На, положи его в постель. Дай его похоронить своим близким. Скажешь, что родился мёртвым. Может быть, хотя бы на время успокоятся родители твоего мужа.
– Я не могу его принять – это не мой ребёнок, – сказала я ей.
– Какая тебе разница, чьего мертвого ребенка закопают в землю? Лишь бы родственники твоего мужа не считали, что ты не способна родить. Может быть, не твоя вина, что не рождается ребёнок, но обвиняют тебя. Муж тебя тоже любит. Ему тоже нужен повод, чтобы спасти тебя от родительских пересудов и сохранить вашу семью. Увидев тебя, стоявшую на скале, сердце моё ёкнуло, оттого что не могла тебе помочь. А сейчас есть шанс, помочь вашей семье. Чтобы помочь тебе, я согласилась бы отдать и живого ребенка, но родня твоего мужа этого не допустит.
Понимаешь, доктор, падающий с горы, хватается за колючки, говорят в народе. Я согласилась с предложением нашей соседки…
Хрупкое вздрагивающее тело женщины, её хмурое лицо, не утратившие детских черт, но подёргивающееся от беспокойства, глаза, полные скорби, ошеломили меня.
– Сколько же тебе лет? – спрашиваю я её.
– Двадцать один.
– Глупенькая, ты же молода, придет время, и ты станешь матерью. Если болеешь чем-либо, не скрывай, вылечим болезнь. Верь, и в твоем доме зазвучат детские голоса.
– Неужели, доктор, у меня будут дети?
– Конечно, будут. Станешь и матерью. Бог даст, станешь и бабушкой.
– Поселится ли такое счастье в моём доме?
– А ты не сомневайся. Думай о хорошем, – сказала я в надежде, что мои слова сбудутся.
Таинственная радость разлилась по ее лицу. Вошел её муж.
– Твоя жена чуть не умерла из-за мёртворождённого ребенка. Сейчас у неё сильный нервный стресс. Для неё самое лучшее лекарство – это покой и ваша забота. Лишние разговоры, громкие крики-шумы, неприятные вести не должны волновать её. – Я это сказала так громко, чтобы услышали женщины, дожидающиеся моего ответа на крыльце. Но поторопилась уйти из этого дома.
Как только вышла на улицу, лицом к лицу столкнулась с Камилем.
– Ага, гордячка, потерпи, когда-нибудь я поставлю печать на твои губы. Ты думаешь, что закончилась наша «беседа», прерванная в клубе? Твоего интеллигента я заставлю согнуться, держась за живот! В клубе я был слишком пьян, чтобы сразиться с ним. Но всё впереди. А ты, куропатка, знай: птичка, на которую Камиль положил глаз, легко от него не освободится!
– Нина! – услышала я зов Патимат. Красными от спиртных напитков глазами, Камиль зло посмотрел на нее.
– Нина, где ты, доченька, к тебе пришли посетители.
Я поторопись. Оказалось, что в амбулаторию пришел учитель, чтобы перебинтовать рану на руке. С того дня, как Анвар заступился за меня, Патимат стала относиться к нему хорошо и рада была его приходу.
Я обрадовалась появлению Анвара, но в душе осудила себя: «Странное дело, человек поранился, а я радуюсь». Мне стало стыдно, будто кто-то подслушал мои мысли, но возможность встретиться с учителем наедине, пусть хоть для того, чтобы перевязать рану, забавляло меня.
Рана у Анвара была небольшая. Порезанная кисть руки была туго замотана бинтом, а на открытую рану был наложен лист конского щавеля.
– Здравствуй, доктор! Извини, что побеспокоил тебя из-за небольшой раны. Порезал кисть осколком стекла. Листом конского щавеля удалось остановить кровь. Но нечем было обработать рану…
Твоя санитарка – внимательная работница, оказывается, она хорошо умеет накладывать повязку. Я собирался уйти, но тётя Патимат не разрешила:
– Подожди, доктор должна осмотреть рану, вытащить осколки стекла из раны.
По ходу перевязки мне хотелось заглянуть в голубые глаза учителя, но я не смогла поднять свои глаза. Хотелось говорить с ним, но язык почему-то не поворачивался. Я терялась в приятном наваждении. На миг исчезла реальность. Мне казалось, что я во сне. Патимат, видимо, поняла, что я в замешательстве. Собрав в миску осколки вытащенного мной стекла, вышла из кабинета. Мы с пациентом остались вдвоем. Мне казалось, что многое ему скажу, однако, молча, как инвалид, потерявший дар речи, бинтовала рану. «Не о такой встрече мечтало мое сердце. Не одни сутки я думала о тебе. А ты, оказывается, несвободный», – пальцы у меня дрожали, предательски громко стучало сердце. Пронизывающий взгляд учителя, обращенный на мои неприкрытые платком волосы, ослаблял меня. Тишина привела в замешательство и Анвара. Как только я закончила накладывать повязку, он сказал:
– Спасибо твоим нежным пальцам: я даже не почувствовал боли, когда ты вытаскивала осколки. – Он поспешно отошёл к дверям. Оглянувшись, улыбнулся, – доброго дня!
После его ухода, мне показалось, что лучи солнца ярче осветили комнату. Прячась за занавеской, я проводила взглядом его и подумала: «Если сейчас не оглянется, то ему нет дела до меня». Будто прочитав мои мысли, он оглянулся, посмотрел на окно.
Испугавшись своих мыслей, я отшатнулась. Когда он скрылся за переулком, я заплакала: «Дура я! Дура! Вела себя, как девчонка-подросток. Где моя гордость? Почему я молчала, будто язык проглотила? Отработаю по направлению три года и уеду в столицу. Пусть учитель женится, на ком захочет. На нём свет клином не сошёлся!»
Слезы катились градом. Из коридора я услышала звук шагов. Смахнув слезы, стала копошиться в шкафу. Зашла Патимат.
– Быстро же ушел молодой учитель. Может, ему не понравилась наша амбулатория? – спросила она, с любопытством посмотрев мне в глаза. Большой жизненный опыт помогал ей догадаться, что творится в моей душе.
– Может быть, не понравились работники амбулатории, тетя Патимат, – выдавила я сквозь слёзы.
– Дочь моя, Анвар – не любитель лишних разговоров. В нужном месте произнесёт весомое слово, которое стоит целого быка. И работу свою делает на совесть. В детстве он был беспокойным шалуном. Вырос, а характер его изменился до неузнаваемости. – Патимат взяла веник. – Жизнь на земле меняется, в какую угодно сторону, не меняется только смерть. Сын мой Иса, если бы остался живым, сейчас был бы, в возрасте Анвара. – Опустив нахмуренное лицо, она стала подметать пол.
Я вышла на улицу. В голове беспрерывно крутились тревожные мысли. Вспомнилась красавица Зурият, из-за которой резко портилось настроение, будто обрывалась струна сердца: «Вряд ли гордый орел полюбит меня, оставив сирагинскую королеву… Какому парню не хочется пленить сердце избранной красавицы?»
Но верить тому, что не сбудутся мои мечты, сердцу не хотелось. С утра было предчувствие, что удастся встретиться с ним. Предчувствие сбылось. Не зря я радовалась, когда сказали, что учитель пришел перевязать рану.
29 ноября 1953 года
Конец ноября. Мне прислали помощницу. Увидев её, мне показалось, что она станет мне обузой: «Её маленькое тело вряд ли выдержит суровый горный климат». Но короткие волосы, причесанные по-мальчишески, ясные большие глаза говорили о непреклонности характера. Ее тонкие руки двигались нежно и проворно. Видя её за работой, я решила: «Она рождена стать медсестрой. Улыбка у неё, как у цветка, раскрывающегося под лучами солнца. Тесно прижатые друг к другу зубки смотрелись как у парнишки. Но простая доверительная улыбка делала девушку-медсестру привлекательной. Даже маленькие дети, которые боятся врачей, с распростертыми ручонками тянутся к ней, как пчелы к цветку. Как давняя знакомая, Зара не откажется побеседовать с кем бы то ни было. Искренняя натура, она входила в душу человека, с которым знакомилась, и тут же узнавала затаенное в его душе... Шустрая, трудолюбивая, стремительная, как горная река, Зара не проводила время впустую. Как только закончит работу в амбулатории, она берется вязать чулки, варежки. И при этом поёт песни. Она вся в движении, как юла на льду.
Был обычный трудовой день. Я осматривала больную женщину. Вдруг слышу голос Патимат.
– Ты, Зара, похоже, хочешь одним махом узнать о состоянии всего села. Если у тебя руки будут так же проворно работать, как язык, в горах не останется никаких болезней.
– В народе говорят, если человек ростом не вышел, тот берёт сладостным языком, – рассмеялась Зара.
– Хватит вам болтать! Вы мешаете работать, – сделала я им замечание, поправляя фонендоскоп.
– Извини, доктор, – обе женщины замолчали, чувствуя себя виноватыми.
Как только написала рецепт, в дверь резко постучали. Учащенно дыша, в кабинет зашел мужчина средних лет. По его бледному лицу и обеспокоенности чувствовалось, что стряслась беда:
– Пусть тебе Аллах даст долгую жизнь и здоровье, уважаемая доктор, поторопись, пожалуйста, к нам: мой единственный сын умирает.
– Что с ним случилось?
– Не знаю. Дней пять лежал с больным горлом. Я пас отару. За сыном ухаживала жена. Сегодня пришли за мной: «Сын умирает, не может дышать. Он задыхается, лицо у него посинело, как у утопленника».
По дороге сосед рассказывал о болезни своего сына.
– По словам жены, позавчера у Магомеда появились судороги в мышцах рук и ног, лицо перекосилось. Она позвала знахарку. Та, написав причитание, прикрепила талисман к подмышке сына. Жена успокоилась. Но сыну стало хуже…
– Почему не вызвали меня сразу, как заболел мальчик?
– Доктор, жена у меня – человек суеверный…
Я и Зара поспешила за горцем. Двор чабана был полон женщинами. Некоторые из них вытирали слёзы. Увидев хмурые лица и слезы, я подумала, что опоздала и поторопилась в комнату.
Около мальчика сидела старушка и пробормотала недовольно:
– Что могут сделать врачи мальчику, который попал в состояние транса? Достаточно и того, что сделала знахарка. Если Аллах поможет, он выживёт.
– Хватит причитать! После твоих молитв моему сыну стало хуже! – резко напал на нее горец.
– Сколько ему лет? – спросила я, приблизившись.
– Пять лет. Семь дочерей у нас и он, один-единственный сын. Пусть Аллах заберёт меня, чем заболеет кончик пальца у моего сына, – заплакала мать.
– Хватит плакать! У других тоже болеют дети, перестань, – прикрикнул на нее муж недовольно.
Ослабевший ребёнок, хватая ртом воздух, дергался в руках матери. Чабан сделал знак, чтобы его положили на постель. Тело ребенка было покрыто бусинками пота. Дыхание было учащенным. Он не мог дышать. Казалось, воздух не доходил до его легких. Губы у него посинели. Руки и ноги были холодны.
– Горло отекло и покраснело. Миндалины увеличены, на них появилась тонкая пленка серого налета. Мне кажется, что у мальчика дифтерия…
Пока я осматривала ребёнка, мышцы его ног и рук начали судорожно сокращаться. Дыхание остановилось. Лицо еще больше посинело. Изменился цвет глаз.
– Вай Аллах, умер мой мальчик! – причитала мать. Отец, изменился в лице, просящими глазами, без слов, смотрел на меня.
– Прошу тебя, доктор, помоги.
Женщины с плачем и криками собрались зайти в комнату. Закрыв перед ними дверь, горец снова посмотрел на меня. Я была в ужасе, ничего не могла сделать от растерянности, в голове кружились тысячи мыслей. «Круп при дифтерии! – подумала я. Мальчика душили комочки налета, которые скопились в отечном горле. – Спасти его от смерти остаётся только одна возможность – вмонтировать трубку в его горло. Если смогу оказать помощь за десять минут, то сумею спасти ребенка. Десять минут! Десять минут и – жизнь! «Да, именно сделать надрез в горле и вмонтировать в него трубку» – вспомнила я слова профессора и оглянулась кругом. Передо мной тихо, безмолвно стоял отец ребенка. В моём кармане была ручка. Я вытащила ее, быстро удалила края – получилась трубка. Взяв кровоостанавливающие зажимы и скальпель, подошла к лежащему бездыханно мальчугану. Его отец и Зара беспрестанно смотрели на меня.
– «Ну, доктор, неужели бессильна медицина?» – говорили глаза отца.
– «Успею ли? Надо успеть! Необходимо успеть», – ответила я глазами.
– «Это твой бесценный, дорогой долг, доктор» в голове кружились слова профессора. И я, подоткнув подушку под плечи мальчика, сделала надрез в горле. Мать мальчика, увидев кровь, запричитала:
– Вай Аллах, ты, проклятая харабат, зарезала моего сына! – она, как орлица, напала на меня. К счастью, муж остановил её и увёл из комнаты. Закрыл за ней двери.
– Доктор, я верю в тебя! Верю! – захрипел голос отца.
Во дворе голосили женщины. Стукнув кулаком, кто-то разбил стекло. Мать ребёнка, увидев спокойного мужа, затихла. Я дотронулась до пальцев Зары, которая испуганно смотрела в окно на ревевших женщин:
– Тампон! Шелковую нить!
Дыхание вытолкнуло из горла мальчика мокроту с пленкой, кровью и запачкало мне лицо.
– Платок!
Зара вытерла мне лицо.
Как только горло очистилось, легкие ребёнка, жаждущие воздуха, начали глубоко дышать. Цвет лица мальчика стал принимать светло-красную окраску. Ноги, руки потеплели. Перебинтовав рану на его горле, обессилев, я присела на стул. Из моих глаз покатились слезы радости. Это была моя самая первая и настоящая победа над смертью пациента.
Отчего-то шум-гам женщин усилился. Они, обеспокоенные относительной тишиной в комнате, решили посмотреть на мальчика. Горец, радуясь тому, что ребёнок спокойно дышал, открыл им двери. Женщины вопросительно смотрели на него, то на меня. А горец снял папаху и подбросил ее в потолок, рассмеялся сквозь слезы. Удивляясь случившемуся, он покачал головой. Затем, сжав кулаки, поднял обе руки над головой:
– Эй, люди, доктор оживила моего сына! Мертвого сына оживила! Понимаете? Она оживила и спасла его!
Женщины окружили мальчика, который еще находился в коме. Мать тихонько пощупала сына, не совсем веря, что он жив. Увидев глубоко и спокойно дышавшего сына, она опустилась на колени перед лежанкой. Нежно поцеловала лицо, руки сына. Сомневаясь, что он выживет, взяла его на руки, ощупала с головы до ног. Как только он открыл глаза, у неё покатились слёзы по щекам. Измученное угрозой смерти сына, тело женщины расслабилось. Она тихо и нежно обняла сына, затем присела с ним на тахту. Казалось, что даже сердцебиение её остановилось, прислушиваясь к дыханию сына.
В это время ко мне приблизилась та самая старушка, которая говорила, что лекарства и доктора ему не помогут. Глядя на мои вздутые вены и ослабевший после нервного напряжения вид, взгляд ее потеплел. Держа в шершавых ладонях мою руку, прошептала: «Спасибо».
Отец мальчика взял кувшин с теплой водой, нагретой в очаге, помог мне вымыть руки. Он с благодарностью смотрел на мои всё ещё дрожащие руки. Подавая полотенце, горец улыбался, не зная, как мне угодить.
– В нашем доме, доктор, теперь ты – почетный кунак. Хозяин дома наливает воду на руки самому почетному кунаку. Разве мы сможем забыть то, что ты сделала для нас сегодня? – восхищался он.
Я поторопилась в амбулаторию. Открыв книгу, стала читать статью об операциях по вскрытию горла. Дочитав пункт «Возможные ошибки», я удивлялась себе: «Вряд ли я смогла бы сделать операцию, если бы в то время подумала об ошибках? А разве можно забывать о них?»
Прижав книгу к груди, тело моё задрожало. Задумавшись на мгновение, стала дальше читать: «Если углубиться налево на один миллиметр, может открыться пищевод. Если направо отклонится, скальпель может задеть кровеносный сосуд». Я закрыла глаза: «Острый кончик ножа мог слегка отклониться. Мог коснуться кровеносного сосуда, мог задеть пищевод…»
«Ты зарезала моего сына!», – я вспомнила крик матери ребёнка.
«Что могло произойти, если бы я ошиблась? Может быть, горянка с горя меня зарезала бы…»
Испугавшись за свою судьбу, я пыталась сбросить с себя ужасные мысли. «Руки хирурга должны быть мягче детских рук, бережнее рук златокузнеца, нежнее рук матери, мощнее рук борца», – прозвенели в ушах слова преподавателя.
Если бы врачи были похожи друг на друга, боялись риска, вряд ли они смогли бы развиваться. Развитие, продвижение наук тогда происходит, когда человек работает над собой.
«Если бы хирург умирал, как сапер, когда ошибается, то его ошибок было бы меньше, чем у сапёра, – вновь вспомнились слова профессора. –Нам, врачам, ошибаться нельзя. Наша ошибка стоит жизни человеку».
2 декабря 1953 года
– Зайди, сынок, зайди, – услышала я голос Патимат, которая убирала в коридоре. Снаружи открыли дверь. – К тебе больной.
Разбинтовав на ходу руку, зашёл Анвар, за ним и Зара. Сердце моё заликовало: «Мой дорогой учитель! Появился ты в самое нужное время. Знал бы ты, сколько у меня новостей. Как приятно было бы мне, если бы могла рассказать о нелегкой победе в спасении ребёнка. Может быть, ты и не слышал о том, что мне удалось сделать. Может быть, ты не интересуешься ничем, кроме решений примеров и задач? Что поделаешь, мой дорогой – каждому свое».
– Молодой человек, ты поторопился снять повязку. Думаешь, что мы не смогли бы это сделать? Нет необходимости раскидываться бинтами, – сказала Зара, улыбаясь. – Сядь на стул, дай, я наложу тебе повязку. Завязывая, развязывая такие раны, мы зарабатываем себе хлеб. Ты, наверное, учитель?
– Как догадалась?
– Я умею отгадывать профессию человека, глядя на его ладони.
– Ты – волшебница?
– Нет. Просто на твоих руках следы мела. На пальцах агронома бывают следы земли, от ладоней врача идёт запах лекарств. Если хочешь, я скажу ещё многое из твоей жизни.
– Что же ещё?
– То, что ты человек еще не женатый.
– А как ты догадалась?
– Ты смотришь на нас искоса, изучающе. Могу сказать, кто сделал эту рану.
– Интересно, – улыбнулся Анвар.
– Ты сам.
– Ты хочешь сказать, что рану сделал я себе сам?
– Да, товарищ учитель, утверждаю, что эту рану ты нанёс сам себе. Наверное, рассердившись на кого-нибудь или по другой причине. Но рану нанес себе сам.
Глядя на опущенную голову Анвара, на его кудрявые волосы, скрывающие глаза, сердце учащенно забилось: «Как было бы хорошо, присев перед ним на корточки, положив руки на его колени, заглянуть в голубые глаза, смотреть и смотреть на его восхитительное лицо».
– Вот и всё, – проговорила Зара, закончив перевязывать рану. – Ты, наверное, занимаешься на турнике?
– Да.
– Повремени, пожалуйста, пока рана зарубцуется.
– Встретиться с таким человеком, как ты, Зара, – дело опасное. Все секреты человека выявляешь, словно по волшебству. Но иметь такую помощницу, видимо, на руку доктору? – Он взглянул на меня. Я вспыхнула от смущения и растерялась, как ребенок, которого застали врасплох во время проступка. Я испугалась, что он догадается о моих чувствах.
– Спасибо вам всем. Особенно тебе, сестра. – Анвар вышел за дверь.
– Не стесняйся, учитель. Заходи к нам. Если настроение испортится, мы – неплохие утешители, – сказала Зара и лукаво улыбнулась.
Как только вышел Анвар, я подошла к Заре.
– Как ты догадалась, что он не женат?
– Молодая жена вряд ли допустила бы, чтобы на его рубашке не была пришита упавшая пуговица.
– Зара, ты – Шерлок Холмс.
– Мечтаю поступить на юридический.
Патимат, зайдя в кабинет, посмотрела мне в глаза.
– Сегодня, доченька, ты – прекрасно выглядишь, как цветок. Тебе идет улыбка. Когда ты улыбаешься, на лице играют солнечные лучи, а в глазах отражается семицветная радуга.
– У улыбающегося цветка, тетя Патимат, жизни хватает на одну весну, а человеку надо встречать весну сотни раз, – сказала Зара, развивая свои философские мысли.
– Вы, медики, сами говорите, что радость продлевает человеку жизнь.
– Не всегда, тетя Патимат. Непомерная радость тоже может стать причиной смерти, – добавила Зара.
– Ох, остроумная же ты, Зара! Кто смеется, тот не стареет, говорят в народе.
– Не верь, тетя Патимат, в теоремы ученых. У людей, улыбающихся часто, на лице появляются морщины.
– Смотри-ка, доченька, хотя ей нет еще двух десятков лет, она мыслит, как большой философ, – Патимат, улыбнувшись, посмотрела на меня.
Я испугалась, что она задаст вопрос об Анваре. Поэтому поторопилась перевести разговор в другое русло.
– Тетя Патимат, я радуюсь, что сегодня впервые поняла, что становлюсь врачом.
– Неужели, доченька, правда, что люди говорят? По слухам сельчан, ты сделала мальчику то, что не сможет сделать обычный человек – воскресила умершего мальчика, разрезав ему горло?
– Правда.
– Этот случай ошеломил всех сельчан. Раньше о таком чуде я даже не слышала. Уникальный случай!
– Действительно, тетя Патимат, Нина обычным кухонным ножом, стерилизовав его спиртом, решилась на операцию. Если бы она ошиблась, взбешенные от горя женщины могли бы нас, обеих, уничтожить.
– Зара, у меня не было другого выхода. Отказаться помочь тоже не могла. Чтобы спасти жизнь ребёнка, это операция была последней возможностью.
– Что бы ты сейчас ни говорила, Нина Ивановна, это был невероятный случай. Как бы там ни было, я не смогла бы пойти на такой риск. Когда увидела лица женщин, изменившихся после слова «зарезала», с макушки до пят по моему телу прошла холодная дрожь.
– Если будет очень нужно, Зара, ты тоже сможешь рискнуть. Наш долг – использовать любой шанс ради жизни человека. Этот долг врачи несут, как крест.
7 декабря 1953 года
После того, как я проработала врачом в Катанухе несколько месяцев, меня впервые вызвали в соседний хутор. Мальчик, посланный за мной, держа узду коня, поминутно оглядывался на меня. Мы двигались по тропинке тихо. Дорога в хутор была довольно опасная. Эта тропинка, проложенная между скал копытами животных, была так узка, что если встретятся два всадника, то разминуться им было негде. Не ездившая на коне по скалам, я дрожала и прижалась к седлу. Боясь посмотреть на тропу, петляющую направо и налево, уткнулась в голову коня. От страха и непривычки, на получасовой дороге, я устала, будто была на скаку полдня.
Пока не дошли до хутора, мой спутник не произнес ни одного слова. Я даже не успела определить цвет его глаз и очертания лица. Позвать меня, оказывается, он вызвался сам, ради соседки старушки.
Я удивляюсь добрососедству местного народа. Будь то в хуторе или в ауле, если у кого-нибудь проблемы, то собираются все хуторяне или сельчане. Каждый старается оказать посильную помощь. Словом и делом облегчить боль. В случае болезни приносят хворающему фрукты, сладости, хотя эти продукты им самим необходимы. Они готовы отдать нуждающемуся человеку то, чем богаты. Вот и сейчас у пожилой женщины, упавшей со ступенек, лежащей с перелом ноги, собрался и стар, и млад.
Я спросила у мальчика, сопровождавшего меня, не родственница ли она ему или людям, собравшимся здесь.
– В хуторах нет человека, который не приходился бы кому-либо родственником. Но у старушки не осталось родни. У нее два брата и муж погибли на войне. Детей у неё нет. Когда ей трудно, собираются все хуторяне и окружают вниманием и заботой. Так ведется с древних времен, по сохранившимся традициям наших отцов и дедов.
Я подумала: «Вряд ли смогли бы выжить люди в суровых горных условиях, если бы не было такой поддержки друг друга».
Собравшиеся люди поклоном головы поприветствовали меня и пропустили к пострадавшей. Поломанную ногу женщины зафиксировали с обеих сторон дощечками, чтобы не двигалась в суставах, туго обвязали лоскутом белой бязи. Развязав ногу, я решила осмотреть её. Ко мне подошла женщина средних лет.
– Извини, доктор, если я что-то не так сделала. Хотелось хоть немного облегчить ей боль.
– И правильно сделала. От первой помощи старушке хуже не стало, зафиксированная нога меньше беспокоит, – улыбнулась я, чтобы успокоить душу старушки.
– А теперь помоги мне поправить и посадить поломанные кости на свои места.
Сделав обезболивание, с помощью местного знахаря подсоединила кости, заново наложила шины и перебинтовала ногу. Пока я не вышла, оказав помощь пострадавшей, все хуторяне были в напряженном ожидании. Увидев меня, женщины стали звать меня к себе в гости. Вежливо отказавшись, попросила их разойтись по домам. Мужчины проводили меня до околицы. Старший из них поручил тому же мальчику, отвести меня обратно.
Но я отказалась и от сопровождающего, который всю дорогу шел пешком в отличие от меня, ехавшей на коне.
Осеннее небо спряталось за серой занавесью облаков. Влажный, холодный воздух с запахом промокшего сена щекотал нос. Печально дремлющие утесы рождали поток странных мыслей: «Вместе с одинокой старостью к человеку пришла беда. На вид суровые, как эти каменные утесы, но добрые горцы, сочувствующие друг другу показались мне удивительно красивыми душой людьми».
С приятными впечатлениями об окружающих меня людях, я прошла на коне по узкой горной тропинке большую часть подъема. Когда спустилась в овраг, конь остановился у речки, чтобы напиться воды. Неожиданно перед конем, как столб, появился Камиль. У меня волосы на голове встали дыбом. Неприятный холод прошел по всему телу. Во рту пересохла слюна. Не зная, что делать и что сказать, я была в растерянности. Догадавшись, что я испугалась, он быстро схватил коня за узду. Потянул к берегу реки.
– Я же сказал тебе, что у нас с тобой одна дорога. Если катанухцу Камилю понравится куропатка, она обязательно попадает в его руки. Понимаешь? Славная девушка, насколько ты избегаешь встречи со мной, настолько повышается моё стремление встретиться с тобой. Ты дрожишь? Не бойся, я – не зверь, не съем тебя. Но знай, что я не могу жить без тебя. Каждый день я брожу, чтобы увидеть тебя. Твой образ всегда перед моими глазами. Я живу мечтой о тебе, моя голубоглазая голубка.
Не выпуская узду, он потянулся ко мне.
– Камиль, с ума не сходи! Отпусти коня! Будет лучше, если ты прекратишь попытки, недостойные для мужчины, и уйдешь своей дорогой.
– Где она, моя дорога? Моя жизненная дорога – это ты. – Схватив за руку, он стянул меня с коня, ударив его кнутом, отправил к хозяину.
– Не позорь меня, прошу тебя! – Я просила его, думая, что он пожалеет меня.
Мои слезные просьбы о пощаде никакого влияния на него не возымели. Он резко повалил меня на землю. От его подлого и грязного вида меня стошнило. Удивленный моим состоянием, он немного угомонился.
– Зачем ты сопротивляешься? О нашей встрече кроме нас с тобой и этих беззаботно молчаливых скал никто не узнает. Или ты станешь моей девушкой, или будешь жертвой, «сорвавшейся со скал». Люди подумают, что русская девушка, непривыкшая ездить на лошади, сорвалась со скал и трагически погибла. А правду никто не узнает, она умрет вместе с тобой. Скалы любят молчать.
– Я люблю другого человека. Я предпочту смерть, нежели стану твоею!
– Человек, которому ты готова отдать свое сердце, пленён любовью к другой! Место в его сердце заняла сирагинская красавица Зурият. На любовь таких девушек, как ты, Анвар не посмотрит. У него свой особый взгляд на жизнь, свой расчет.
Я испугалась своего откровения перед подлым человеком. Оглядев себя, увидела, что платье на мне порвалось почти в клочья. Ноги, руки поцарапаны. Лицо в кровоподтеках. Мне стало страшно.
– Нина! – послышался до боли знакомый голос санитарки. Как символ надежды на спасение, он прозвучал в леденящей тишине.
– Пока что счастье тебя не покинуло! – как волк, щелкнув зубами, Камиль стал отходить к пещере. – Если кому-нибудь расскажешь о нашей встрече, я тебя прикончу.
Камиль, как появился в ущелье, так и бесследно исчез. Натянув на колени подол разорванного платья, закрыв обеими руками лицо, я заплакала.
Вскоре появился Анвар и несколько его товарищей. Увидев меня, они испугались. Ребята отошли в сторону, чтобы не смущать меня. Анвар присел рядом со мной на колени. Осторожно отстранив мои руки, он посмотрел в глаза. Его взгляд сильно растрогал мое сердце. Из глаз покатились тяжелые капли слез, которых я не могла сдержать. Вечно улыбающиеся глаза Анвара тревожно сверкнули, густые черные брови нахмурились.
– Что случилось? Почему на тебе нет лица?
– Сорвалась с утёса. Конь, сбросив меня, убежал в село.
Анвар изменился в лице, беспокойно посмотрел на узкую тропу:
– Нелегко ездить на коне человеку, не привыкшему к нашим дорогам.
Анвар, сняв с себя плащ, накинул его мне на плечи. От плаща исходил запах его тела. Он пробуждал приятные мысли, успокаивал сердце. Укутавшись в плащ, мне захотелось забыть о неожиданном нападении подлеца Камиля.
Рядом тихо журчала маленькая речушка и я, глядя на ее торопливый бег, немного успокоилась и спросила:
– А как вы узнали, что я здесь нуждаюсь в помощи?
– Санитарка Патимат, увидев коня, возвратившегося без седока, подняла тревогу. Катанухцы вышли искать тебя. По дороге они сообщили и мне. Я с друзьями вышел на твои поиски. – Взяв меня под руку, чтобы не упала и не споткнулась, Анвар зашагал рядом. Сердце моё заколотилось от радости и смущения. Я молилась, чтоб он не отпускал меня: чувствовала себя такой слабой, казалось, без его поддержки упаду на дорогу. Как только мы вышли на плоскогорье, сельчане окружили нас, стали расспрашивать о случившемся.
Я сбивчиво объяснила, что конь сбросил меня и поволок по тропе. Они, выражая сочувствие, разошлись.
– Дочка моя, пусть разрушатся эти проклятые скалы, лишь бы твой ноготь не пострадал. У многих молодцов они отняли жизнь! – Патимат обняла меня. Я чувствовала, как к лицу подступает разгорячённая от усталости и волнения кровь. Поспешно вытерла предательский пот: «Порядочные люди щедры добротой. Они не способны на подлость. Но выродок Камиль сегодня заставил меня лгать. Горцы говорят: «Одна паршивая овца портит все стадо». Но паршивец Камиль не очернит горцев, потому что они не теряют лучшие свои качества.
8 декабря 1953 года
Зима в Катанух приходит рано, иногда даже в октябре. Хотя после ранних снегов, как здесь говорят, может установиться сравнительно тёплая погода. Но суровые климатические условия напоминают, что природа долго баловать горцев не будет. Новые снега сковали землю. Дороги, ведущие в хутора, на фермы, закрылись снежными заносами. Зимой с пастбищ согнали животных в тёплые сараи. В пургу в небольшом горном селении стоит глухая тишина. Иногда в зимнюю холодную ночь эту удивительную тишину рассекает вой голодного волка, ищущего среди скал какую-нибудь добычу. Обеспокоенные его воем, аульские собаки тотчас, истерично лая, поднимают шум. В глухие ночи, сидя у железной печи, тетя Патимат рассказывает о своей молодости. Без её трогательных бесед в первые дни, особенно в длинные ночи, мне было бы очень скучно и страшно. Когда я вспоминала городскую жизнь, сердцу становилось грустно. Хотелось собраться и убежать отсюда. Но вернуться в город, оставив работу, не выполнив врачебный долг – для меня казалось предательством: «Я нужна этим горцам, каждый день и каждый час. Меня Родина отправила помочь народу, нуждающемуся в медицинском обслуживании».
Когда человек остается один на один со своими думами в глухой тишине, когда он руководствуется совестью, он очищается от ошибок и грехов. Чем больше человек закаляется в трудностях, тем больше в нем проявляются гуманные качества. Вот, например, у хуторян даже любовь не такая, как у горожан. Здесь молодежь ценит любовь, как таинство природы, старается сохранить чувство уважения к избраннику, оберегая его от сплетен и пересудов. Здесь, как в городе, откровенно не поцелуются, не обнимаются, даже стесняются признаться в любви, но сохраняют её в девственной чистоте.
Мне трудно скрывать свою безответную любовь. Разве можно молчать, когда тебе хочется об этом рассказать своему избраннику, когда хочется знать все тайны его души. Моё настежь открытое сердце готово принять Анвара со всеми достоинствами и слабостями. Но его молчание пугает меня. В течение нескольких месяцев я борюсь с безответной любовью. Трудно заглушать душевную боль. Сердце просит ясности. Как в темноте конь боится сбиться с дороги, так и я – боюсь сделать неправильный шаг. Уже в который раз я пытаюсь открыться Анвару, однако меня останавливает страх, что мои мечты не сбудутся.
Анвар меня не любит, стоит ли ему раскрывать своё сердце? Да, сомнения преследуют меня. Поэтому я предпочитаю молчать.
Может быть, я ошибаюсь. Может быть, я небезразлична ему. Я вижу, в его глазах отражаются чувств любви, как на кусте раскрывается бутон розы. Иногда мне кажется, что окружающие люди замечают искорки любви в моих глазах. Может быть, из уважения ко мне, как к доктору, не распускают сплетни. Когда Анвар смотрит на меня своими большими глазами, я вся горю. Мне кажется, они зовут меня в мир любви.
Мысли, мысли… Когда не с кем беседовать, вы так множитесь. Вы накапливаетесь в голове, точно так, как река ширится перед плотиной. Вы, мои мысли, будто ждёте того момента, когда я уединюсь и, окружив со всех сторон, зажимаете в жесткие клещи.
Я устала бороться с беспокойными мыслями, собиралась лечь в постель».
В дверь тихо постучали. Поправив халат, я приоткрыла дверь. Человек, который стоял в темном коридоре, кашлянул, будто что-то застряло у него в горле. Он снял с головы папаху.
– Доктор, я пришел к тебе за помощью. Мой сын тяжело ранен. Больше не к кому пойти за помощью. Извини, что побеспокоил тебя глубокой ночью. Даже погода сегодня похожа на характер сына, – мужчина вздохнул глубоко.
Патимат, услышав приглушённый разговор, вышла в коридор. Она ложилась рано из-за головных болей.
– Салих, ты что ли? Не стыдно твоему головотяпу просить от доктора помощи? Несколько месяцев тому назад, на свадьбе, он вел себя так нагло, будто никогда не будет нуждаться во врачебной помощи! Ни шагу не делай к ним, доченька. Надо платить ему той же монетой. Бессовестный Камиль!
«Хорошо, что тетя Патимат не знает о его попытке изнасиловать меня», – подумала я, но врачебный долг диктовал другое.
– Сейчас, отец. Потерпи, переоденусь. Что там случилось? – спросила я, чтобы взять необходимые вещи и лекарства.
– Когда подвыпивший сын возвращался на ферму, он вместе с конем сорвался со скалы. Конь погиб сразу же, а его, тяжелораненого, нашел пастух. Он, с большим трудом вытащив Камиля из теснины, доставил на ферму. Удивляюсь, как сын остался жив, упав с такой высоты.
– Ты пришел, чтобы её на ферму отвести? В такую холодную темную ночь я её никуда не отпущу, – Патимат преградила мне дорогу.
– Тётя Патимат, человек попал в беду.
– Человек? Разве он – человек, если пытается унизить достоинство девушки? Есть ли у этого подлого человека человеческие качества?
– Тётя Патимат, не ты ли говорила, что конь у доктора всегда должен быть готовым выйти, куда надо?
– Знаешь, доченька, что собой представляет дорога на ферму? Она похожа на Сиратский, то есть, адский мост.
– На руках её понесу, ради Аллаха, Патимат, не обижайся. Каким бы баламутом ни был мой сын, он – твой односельчанин. Ты не представляешь, с каким чувством стыда я пришёл сюда. Не смея постучать в дверь, обливаясь потом, долго я стоял на крыльце. Не могу же отрубить свою руку. Точно так не могу отказаться от родной кровинки. Не могу бросить его в беде, как не могу выкинуть сердце из своей груди. Пойми, Патимат, я бежал сюда с надеждой на помощь, оставив беспомощного сына на тахте.
Санитарка отступила. Сев на коней, мы отправились на ферму. По дороге думала: «Я подвергаю свою молодую жизнь опасностям ради спасения жизни человека, который попытался надсмеяться надо мной.
Доктор… Какой большой смысл в этом слове? Чужое горе превращается в боль твоего сердца. Даже если больной – твой враг – доктор обязан вылечить. Плохой ли человек или хороший, близкий ли он тебе или далекий, свой или чужой, пациент для врача всегда остаётся пациентом. Больные люди одинаковы в глазах врача, всем в равной степени нужна помощь, ко всем он обязан отнестись, как к родным и близким. Жертвуя своей жизнью, доктор вступает в борьбу с всесильной смертью.
Дорога, как Патимат говорила, оказалась такой узкой и извилистой, что конь шагал с большой осторожностью, будто знал, что может оказаться в овраге, если споткнется. Конь – не канатоходец, передвигающийся по натянутой веревке. Я боялась: если старик ускорит ход коня, мы упадём в пропасть.
Глинобитную комнату с низким потолком, слабо освещала керосиновая лампа. Тепло очага, где горел огонь, приятно окутывало сидящих людей. Около очага был расстелен палас. На матрасе лежал стонущий раненый. Он старался сорвать с головы окровавленную повязку, что-то невнятно бормотал. Внезапно он поднялся, что еле пришлось его удержать.
– Отец! Отец, где ты? Я не хочу умирать. Доктор, прости! Я обидел тебя, это оттого, что меня пленял твой очаровательный вид. Прости меня! – он что-то искал рукой. Отец обеими руками сжал руку сына. Камиль надвинул на глаза папаху, но по его щекам медленно покатились слёзы.
– Камиль, а ну-ка, сынок, открой глаза. Посмотри на доктора. Камиль, открой глаза, – отец положил руку на голову сына. Сын поднял с трудом посиневшие, опухшие веки. Но тут же закрыв их снова, он погрузился в бред.
Пока я накладывала повязки, он всё время бредил, произнося непонятные слова. Я с большим трудом остановила кровь, просачивающуюся через повязку на сломанной ноге. Камиль потерял много крови. Артериальное давление и пульс стали слабыми. Пришлось поставить систему переливания жидкости. Раненый уснул на некоторое время. Отец и все окружающие его люди успокоились. Забрезжил рассвет. Как только лучи слабого света осветили углы комнаты, старик погасил лампу. Камиль открыл глаза, посмотрел вокруг. Увидев меня, он, смутившись, прикрыл глаза. Потом, ощупав марлевую повязку на голове, посмотрел на свои пальцы. С трудом поднял отекшие веки, робко вновь посмотрел на меня. В уголках его глаз появились слезы. Затем он повернулся к отцу. Пристально посмотрел на его большие смуглые и огрубевшие руки, которые лежали на коленях. Медленно подняв свою ослабевшую руку, положил на руку отца.
– Прости, папа, – чуть слышно пошевелил он губами.
Камиль приподнялся. В местах переломов, видимо, стало больно, на его появилась страдальческая гримаса, он зажмурил глаза. Сморщив лоб, бледнея, он кусал губы. Салих отвернулся, ему тяжело было смотреть на сына, мучающегося от боли. Сняв с головы папаху, горец закрыл лицо. Согнутые тяжелой работой плечи его округлились, зарубцевавшийся боевой шрам на бритой голове то багровел, то бледнел. Кровеносные сосуды, которые пульсировали под кожей, то вздувались, то выравнивались. Вдруг Салих повернулся ко мне:
– Прошу тебя, доктор, скажи честно, есть что-нибудь опасное для жизни сына? Если требуется какая-либо помощь, скажи, я всё сделаю. Самое дорогое, что есть у меня на земле – это жизнь единственного сына.
– Раны тяжелые, но для жизни ничего опасного не представляют. Однако две-три недели ему двигаться нельзя. Если будет хороший уход и вовремя делать перевязки, раны быстро заживут. Молодой организм хорошо одолеет потерю крови и слабость.
– Я на войне был тяжело ранен, и не один раз. Много раз встречался лицом к лицу со смертью, но так, как сегодня, не горевал. И боевые шрамы, как сейчас, никогда не ныли. Поверь, доктор, я бы согласился, чтобы мне отрубили руку, чем видеть, как сын страдает.
Хотя успокаивала старика, я тоже боялась худшего: «Вдруг с Камилём случится непоправимое, люди могут подумать, что я что-то не так сделала. Нет, наверное, ни одного катанухца, который не узнал о произошедшем в клубе. Если десять человек не подумают, что я Камилю что-то плохое сделала, найдётся хотя бы один, который может заподозрить меня в мести. У них пока не отжит обычай кровной и обыденной мести. Как Патимат говорила: «Плати той же монетой». Хотя я жизни не пожалею ради лечения любого человека, но этого не объяснишь людям. Особенно родителям Камиля, его близким родственникам. Ночь я провела у постели раненого. Напрягая память, я вспоминала лекции, объяснения профессоров, чтобы помочь молодому баламуту. Мне жалко было смотреть на его отца, с такой любовью смотревшего на дорогого ему сына. Неизвестно, сколько ещё бессонных ночей ему придётся провести у постели сына. Мне было жалко Салиха не потому, что я простила Камилю его подлые поступки, а потому, что мне совесть диктовала, успокоить его отца.
Камиль открыл глаза, посмотрел на отца: «Воды!».
Салих вопросительно посмотрел на меня.
– Можно.
– Сейчас, сын мой, сейчас, – слезы капали из глаз старика. Присев на колени, он подал раненому фаянсовую пиалу с водой. Камиль приоткрыл глаза, взял воду в обессиленные руки.
– Сколько раз я тревожил тебя, отец, – он закрыл глаза, пригубив наполненную водой фарфоровую чашку. Сделав несколько глотков, прошептал, – прости меня, отец!
После обеда состояние Камиля ухудшилось. Всё его тело стало дрожать, будто в ознобе. Упало артериальное давление. Дыхание стало поверхностным. Жизнь пострадавшего была в опасности. Домочадцы начали тихо плакать.
Для меня эта ночь оказалась самой трудной. До утра ни старик, ни я не сомкнули глаза. Рукам не было покоя: беспрерывно приходилось переливать жидкость, делать уколы и лечебные процедуры. Несколько раз Камиль терял сознание. Мне казалось, что и я вместе с ним теряю разум. На следующий день состояние раненого улучшилось. Он выпил две ложки куриного бульона, пришёл в себя. Посмотрел на меня потерявшими от болезни остроту глазами, ища в моих глазах ненависть к себе. Ему было не по себе, что находился на моем попечении, весь в ранах и ослабленный. Погладив его уцелевшую от ссадин и ран руку, лежавшую на груди, я улыбнулась: «Всё нормально».
Он прикрыл глаза. Может быть, он задумался о своих злодеяниях, которые замышлял против меня, глубоко вздохнул.
– Отец, воды! – попросил он, не открывая глаз.
– Дай чаю, – сказала я старику. – Ему нужно согреться.
– Можно сладкий, доктор, с мёдом?
– Сладкий чай приятнее пить. К тому же ему надо восстановить потерянное количество крови. Не переживайте, скоро он пойдёт на поправку.
31 декабря 1953 года
Чистый холодный зимний воздух проникал в глубину легких. От него голова прояснилась, пульс участился, по телу разливалась бодрость. Легче стало ходить по узким сельским улицам, покрытым буркой белого снега. Жалобно скрипел растаптываемый мной чистый белый снег. Он блестел под ногами, как серебро, рассыпался жемчужными бусинками. Облака, будто гордясь тем, что всегда удаётся смотреть сверху вниз, распушивались. Казалось, они ликуют из-за того, что земляне своими сапогами не смогут растоптать их первозданную белоснежную чистоту.
Вдруг тучи сгустились. Неожиданно заплясали снежинки. Казалось, что они, зная о том, что их тоже ждёт судьба себе подобных пушинок, растаптываемых мной, не хотят падать на землю и поэтому держатся в воздухе. Снежинки однообразно, будто стая белых бабочек, садятся на ветки кустарников и прошлогодней травы. вдруг они зачастили с невероятной быстротой. Поле уснуло. Холодный воздух притих. С плоских крыш в высоту потянулись клубы сизого дыма. Я, погрузившись в чудные думы, спешу по улице к больному. В спину кто-то ударил ком снега. Мягкий ком. Удивившись, я посмотрела вокруг. Но никого. Тишина.
Над головой снова пролетел ком снега. Я быстро повернулась назад и увидела соседского мальчика. Выглянув из-за сугроба, его голова тут же исчезла. Постеснявшись из-за своего поступка, он поторопился спрятаться. Моё сердце взволновалось от бесхитростных игр мальчика. Вспомнились игры своего детства на городских улицах. На мгновение я забыла о том, что я уже не ребёнок, сделав огромный ком снега, кинула в семилетнего Тарлана, как только он показался из-за сарая. Собралась детвора, которой понравилась наша игра. Закипел снежный бой. Я еле успевала увернуться от их снежков и поспешила к больному. Выходя на улицу после осмотра больного, я вновь попала под обстрел снежков. И даже взрослые приняли участие в этой детской игре. На миг позабылись все печали. В груди вместе с детским смехом поселилась беззаботная радость. Уныния и раздумья исчезли, будто их не бывало. Наивные беззаботные детские игры, сколько в них отрады для души!
Я почувствовала, что озябла и побежала согреться. Тетя Патимат улыбнувшись, обняла меня. Развязав мой платок, повесила его сушить перед печкой.
– Если ежедневно хотя бы на миг окунуться в детство, человек позже стареет. Ты, наверное, голодна, доченька? Да, тебе даже поесть некогда.
Она принесла жареную желто-красную картошку, брынзу, творог со сметаной и хлеб. Нежность Патимат всегда напоминает мне материнское тепло, а загорелые натруженные руки – руки моей матери.
Патимат вышла. А я, ценя её заботы, мысленно перенеслась в наш маленький уютный теплый дом. Представила приготовленную нежными руками мамы вкусно пахнущую еду. Вспомнила материнскую любовь, ни с чем несравнимую и ничем не заменимую. Святая любовь матери, родившись в её душе, остаётся в ней до конца её жизни. Любовь, данная самой природой, готовая отразить любую беду, подстерегающую ее детей. Часто чувство отваги или выносливости связывают с именами мужчин. Их считают героями, способными совершать подвиги. Но когда беда угрожает детей, крепость и геройство мужчин тускнеют перед выносливостью и крепостью матери. Каким же мерилом можно измерить героизм матери, которая способна жертвовать собой, чтобы отвести от детей беду или невзгоды? Мать готова подставить свою грудь под любые напасти, чтобы даже колючка не вонзилась в палец дитя!
Как мама хотела, чтобы я всегда оставалась с ней, чтобы я тоже работала на той фабрике, где трудилась и сама. Может быть, она боялась, что я не сумею преодолеть трудности. Но я окончила врачебные курсы и приехала сюда, в горный край.
Где бы я ни была, дорогая мамочка, твоей любовью я греюсь, живу и дышу тобой. Не от твоего ли сердца передаётся в сердце Патимат доброта любовь ко мне? Не оттого ли у этой горянки теплится нежность ко мне, что ты издалека шлёшь теплоту своей души? Вот такой невидимой материнской любовью, наверное, жизнь на земле становится краше.
Взволнованная воспоминаниями, я села за чтение маминого письма.
Вдруг, открыв ногой двери, будто спеша на пожар, в комнату вошла Зара. Положила на стол свёртки.
– Получила посылку новогодних подарков от мамы! Дай вазу! Почему-то у вас не чувствуется подготовка к новогоднему торжеству?
Она вымыла фрукты и положила в вазу. Красноголовую бутылку вина поставила на стол, в самый центр.
– Вчера я тоже получила посылку от мамы. Она прислала конфеты, выпускаемые на нашей фабрике. Прислала и ржаные хлебцы.
– Я обожаю черный хлеб, – взяв хлебец, Зара пожевала с аппетитом.
– Нинь, мужчины договорились собраться на праздник у председателя колхоза. Нас тоже пригласили туда.
При словах «у председателя колхоза», я вспомнила о Зурият.
– Наверное, и учителя соберутся у них? – спросила я и испугалась своего вопроса. Зара посмотрела на меня испытующим взглядом.
– Они что, разве не мужчины?
Я представила Анвара и Зурият, весело танцующими на торжестве. Ревность и ненависть неприятно отозвались в моём сердце. Пропал интерес ко всему, даже к наступающему Новому году. Захотелось остаться одной и смыть горести слезами. Но не хотелось портить настроение Заре.
– В колхозном складе было хорошее мясо, брали все. Председатель поручил завскладу, чтобы оставил и нам паёк.
– Хорошо, что о нас не забывают. Какой же Новый год без свежего мяса? – Улыбнувшись, я обняла Зару.
Услышав нашу беседу, к нам зашла Патимат.
– Зачем вам мясо старого колхозного быка? Держите, мои девочки, курицу, я её специально для вас прирезала, – на столе появилась общипанная от перьев и пуха курятина. – Нина, у вас картошка есть?
– Ещё на целый месяц хватит.
– Дай Аллах, чтобы она всегда была! Хорошо, когда она есть. Приготовим к празднику пироги с картошкой и курятиной.
– Много молодежи в селе, но ни один парень не поздравил нас с наступающим Новым годом. Тут, как в русском монастыре, парни на одной стороне, девушки – на другой, – глубоко вздохнула Зара.
– Когда мужчины в праздник пьют спиртное, там женщинам нечего делать. Ясно, болтушка? – Когда Патимат недовольна бывала Зарой, она называла ее болтушкой. – Ты, наверное, не знаешь, что у выпивших людей язык развязывается. Если рядом с женщиной у мужчины вырвется грязное слово, то разразится скандал. Так что женщинам во время празднеств лучше держаться подальше от мужчин.
Зара встала, подошла к зеркалу, поправила прическу:
– Какой же это праздник, если все вместе не веселятся? Какими бы красивыми и стройными ни были катанухские парни, с ними даже общаться не интересно: они даже не умеют ценить девичью красоту. – Снова посмотрела в зеркало. – По-моему, они и влюбляться не умеют. Нинь, ты видела хотя бы одного влюбленного горца, мило беседующего с очаровательной девушкой?
– У всех людей свои особенности, свои обычаи. Может быть, их традиции не позволяют назначать девушкам свидания.
– Мне нравится искренняя любовь, ты знаешь, с кем имеешь дело, и парень знает, с кем связывается. Что в том плохого, если молодым тоже хочется ясности в чувствах, – парировала Зара.
– Любовь ведь не товар, чтобы его оценивать со всех сторон. Любовь – это таинство, неподвластное объяснению, – улыбнулась Патимат.
– Без романтических свиданий, затаенная любовь – это не любовь. Когда не знаешь, какой парень собирается создавать с тобой семью – это слепая любовь, тётя Патимат.
– Ох, остроумная, откуда ты знаешь, какая бывает любовь и с чем её едят?!
– Наверное, Вы никогда не влюблялись, тётя Патимат.
– Не говори так. Лучше послушай рассказ о любви тёти Патимат. В её сердце живёт глубокая и красивая любовь.
– Пожалуйста, тетя Патимат, расскажите, – обнимая горянку, глядя на неё любопытным, как у мальчишки, взглядом, взмолилась Зара.
– Эх, девочки, была и у меня когда-то юность, – лицо у тёти Патимат залилось румянцем. Глаза засверкали, будто в неё влилась молодость. – Мне кажется, что в нашем селении не родилось такого парня, как мой Бахмуд. Стройный, как ива. Казалось, он своими песнями, мелодиями, создаваемыми на чунгуре, искры высекал на камнях годекана. Почти четыре года ч ловила на себе его влюблённые взгляды. Я чувствовала, что Бахмуд любит меня, но ни разу мы не встречались с ним до замужества.
– Он ни разу не подошёл к вам, ни разу не побеседовал о любви?
– Нет.
– И письма не писал?
– Читать и писать мы научились после того, как поженились.
– Тогда, как вы узнали, что Бахмуд любит вас?
– Ох, любопытная Варвара! Поймёшь ли ты, из глаз Бахмуда брызгали лучи любви! Тёплые лучи! Бывало, когда я шла к роднику, когда возвращалась, он провожал меня глазами. Иногда, заглядывая в мои глаза, просил напиться из кувшина. При этом его карие глаза, полные любви, смотрели на меня, будто я – богиня! Такие взгляды заставляли расцветать мое сердце, как расцветает цветок под лучами весеннего солнца. Исполняемые им мелодии не раз заставляли волноваться моё сердце. Когда в ауле бывало торжество, он из-под каракулевой папахи смотрел в мои глаза, приглашая на танец. Я с замиранием сердца пускалась в пляс.
Отец, узнав о наших отношениях, решил выдать меня замуж за соседа. Я умоляла отца не выдавать меня за нелюбимого. «Что за любовь? – Любовь – это детские игры! Поженившись, вы привыкните друг к другу, будет уважение, будет любовь и семья».
Отец твердо настоял на своем. Родители стали готовиться к свадьбе. Как только на меня надели наряд невесты, возникло ощущение, будто я иду в могилу, из моих глаз потекли горькие слёзы. Мои наставницы придали этому иное значение: «Умница! Соблюдает древний обряд девичьей скромности».
А я, взяв перочинный нож, спрятала его в кармане, думала, покончу с собой, как только доберусь до дома нелюбимого мне человека. Однако решила попытать счастья с помощью подружки, которая сообщила Бахмуду, что я готова убежать вместе с ним хоть на край света. Через подружку он передал мне, что украдёт меня хоть из крепости, закрытой за семью замками.
Зара, слушая рассказ Патимат, раскрыла рот. А санитарка продолжила:
– По нашему обычаю, невесту ведут в дом жениха в вечернее время. На пути следования невесты в дом жениха дети и молодёжь разжигают костер, закрывают дорогу, требуют «выкуп». Сверстники шафера бегут тушить огонь и отдают заранее заготовленный «выкуп»: пироги, халву, бузу. У нас нет традиции, наряжать невесту в белый наряд. Лучшая одежда, если даже разноцветная, – это и есть наряд невесты. Когда колонна вместе со мной остановилась у костра, меня подменила бабушка Бахмуда, одетая точно так, как я. А мы с Бахмудом убежали в соседний хутор.
– Бабушка Бахмуда подменила вас? – удивилась Зара.
– Да, доченька, вот такой был мой Бахмуд, гораздый на выдумки, – лицо Патимат порозовело, морщинки разгладились, глаза засияли.
Зара громко засмеялась.
– Увидеть бы жениха в то время, когда вместо своей невесты увидел бабушку! Ох, молодец тётя Патимат! А что было дальше?
– Кунаки в соседнем селении приняли нас к себе, пока все уладится. Привели муллу, он совершил ритуал религиозного бракосочетания – мы стали мужем и женой. К сожалению, Бахмуда убили на войне. Ох, Зара, ты задержала меня своими вопросами. – Патимат встала. – Я же должна была зайти к племянницам, детям сестры. – Санитарка поспешно ушла.
– Вот, эта любовь! – Зара прошлась по комнате.
А мои мысли полетели к Анвару. Вспомнив горделивую красавицу Зурият, сердце взволновалось от ревности. Как мне встречать Новый год с тоской на душе? Сердцу, привыкшему к городскому шуму-гаму, глухая тишина селения вселяла тоску.
В дверь постучали:
– Можно председателю к вам зайти? – Я никогда не видела Али-ази таким довольным и улыбающимся. – Прежде всего, друзья, охраняющие здоровье людей, поздравляю вас с наступающим Новым годом!
– Спасибо, Али-ази, взаимно!
– Приглашаю вас на даргинский хинкал, приготовленный моей Сакинат!
Не дождавшись, пока я что-нибудь отвечу, Зара быстро откликнулась:
– Сейчас, Али-ази. Нина Ивановна тоже собирается.
В доме Али, полном детьми, кипели игры, пляски, словно в сельском Доме культуры. Пели импровизированные песни, исполняли зажигательные танцы. Как только вошёл Анвар, небольшая, но уютная комната Али-ази мне показалась дворцом. Вместе с учителем зашли два других парня, которых я не знала.
– Познакомьтесь, – сказал Али-ази. – Мой младший брат, Омаркади. Сосед Кадиали. А это вам уже знакомый учитель, Анвар, мой шурин.
Будто догадываясь о чём-то, Зара посмотрела на меня. Любительница острить, она поняла моё душевное состояние, но глубокомысленно промолчала.
– А ну-ка, молодые люди, пока Сакинат накроет на стол, мы займёмся музыкой, – Али-ази открыл двери смежной комнаты. Включил патефон.
Зара, будто была в большом дворце, с гордо поднятой головой закружилась по комнате. Два парня, выскочив в круг, пригласили нас с Зарой на танец. Анвар с любовью смотрел на нас, кружащихся в танце. Его глаза, наблюдающие за мной, смотрели на меня с нежностью.
«Спасибо тебе, родной, за такой взгляд», – пронеслось в моей голове. – Какая же большая сила заключена в человеческих глазах? Они способны растопить лёд в сердце, выразить любовь или печаль». Омаркади, догадавшись по моим взглядам, обращённым к Анвару, сослался на усталость, попросил учителя выйти потанцевать со мной.
Когда Анвар подошёл, меня пробрала дрожь. Я, хотя ждала такого часа, смутилась. Робко положив руки на его локти, поплыла по комнате. В танце моё сердце стучало так громко, что мне показалось, Анвар слышит его биение. Под его спокойным взглядом моё сердце понемножку успокоилось. В его руках, обвивающих мою талию, я почувствовала себя легко и счастливо. Мне казалось, что от меня отдалились людские разговоры, взгляды. Но мысли о Зурият не давали забыться. От этого временами мне становилось грустно.
– Друзья, музыка закончилась, что вы делаете? – засмеялась Зара.
– Под музыку танцевать может кто угодно, а без неё – только мы! – Анвар нежно пожал мне руку.
Вернувшись к Заре, я молила Бога, не пробуждать меня от этого сна.
Али-ази вновь поставил головку патефона на начало диска. Попросил нас станцевать ещё раз. А сам поспешил на кухню к Сакинат, занятой подготовкой торжественного ужина.
Мы с Анваром снова оказались в танце. Мне так хотелось прижаться к его груди, к его упругим, будто отлитым из бронзы, плечам. Его улыбка, белоснежные зубы, горящие небесным цветом глаза, прямой нос, даже обветренные губы – всё завораживало меня. Зара и её напарник по танцу безостановочно смеялись, шутили. А мы с Анваром, словно языки проглотили, танцевали, молча, любуясь друг другом. Глядя в его глаза, я поняла, что я ему не безразлична.
– Друзья, молодёжь и все прочие гости, собирайтесь вокруг стола! Кто не подойдет к столу…
Его речь прервал мальчуган четырех-пяти лет:
– Того я убью вот этой рукой!
– Что скажешь чужому, если дразнит свой сын? На войне я был командиром партизанского отряда. Меня тяжело ранило. Увидев меня, солдаты отступили назад. Я, спрятав окровавленную правую руку, сказал:
– Отступающего подлеца я убью вот этой рукой! – я, подняв левую руку, дал сигнал идти вперёд. С того дня сельчане постоянно повторяют мои слова.
Алиа-зи – мастак организовывать восхитительные приёмы или зажигать огонь в слаженном торжестве. Мы потрясающе встретили Новый год в гостеприимной и щедрой семье горца.
1 января 1954 года
Предрассветное время. Горы ещё пленены ночной тишиной. Небо ещё усыпано звездами, рассыпавшимися по небосклону, как белые ягнята по горному склону. Сегодня впервые Анвар провожал меня домой.
– Звезды мигают весело, будто собрались на новогоднее торжество, – прошептал Анвар, любуясь ночным небом.
Вдруг одна из звёзд вспыхнула и ускользнула, оставив за собой горящий огненный хвост. Она на мгновение осветила ущелье гор. Не доходя до горизонта, пропала, растворившись в холодном воздухе.
– Какими бы вольными они ни были, в холодном небе им, наверное, не так уж весело, раз они спешат куда-то…
– Видимо, и им надоедает однообразие, вот и ищут новый путь – путь звездного счастья, – глядя на небесные светила, его высокое тело, широкие плечи выпрямились. Казалось, он собирался установить новый порядок в Звёздном мире. А мне хотелось крикнуть: «Дорогой, на земле немало замысловатого и удивительного. Вернись на Землю, посмотри на звезды любви, горящие в моих глазах».
Вдруг молнией сверкнули в голове противоположные мысли. «Постой! Возможно, я придумываю себе мечту. Не спеши открыть ему своё сердце! У парня есть невеста».
Анвар, будто не догадался о причине изменения моего настроения, произнёс:
– Как хорошо жить на свете, бродить рядом с людьми со светлыми мыслями и открытыми сердцами. Когда встречаешься с такими людьми, понимаешь реальный смысл жизни. Отдаляются бессмысленные мелкие обиды, неурядицы.
– Конечно же, ты об Али и его семье, – сказала я поспешно, чтобы освободиться от своих мыслей.
– Да, он принял участие в двух войнах, был несколько раз ранен. Видел много трудностей, но сердце его не очерствело. Мне всегда кажется, что будущее нашего села находится в руках таких людей.
«Я о нем думаю, а он – о семье Али». – Мне стало обидно. Я резко открыла калитку:
– Спасибо за то, что проводил меня.
Он пожал мне руку.
– Тебе тоже спасибо, доктор. В моей жизни произошла самая удивительная встреча, нарушившая мой покой. – Он повернулся, будто приказывал самому себе. Поправил воротник пальто. Будто прислушиваясь к скрипу снега, зашагал, опустив голову. Я смотрела на него до тех пор, пока его силуэт не растворился в темноте. Уходя, он ни разу не оглянулся. Горячие слезы покатились по моим щёкам.
– Сухой, холодный пенёк! – громко вырвалось из моих уст. Я вдруг испугалась своих слов. Посмотрев вокруг, забежала домой. Зажгла лампу и поставила её на подоконник. Потом вышла во двор посмотреть, не вернулся ли он обратно. Белая скатерть снега, молча, расстилалась по улице. А звезды на небе одна за другой стали покидать края небес, уступая место малиновой заре.
Село и его жители в сладком предрассветном сне. Кругом – тишина.
«Хотя я здесь живу уже несколько месяцев, мне нелегко привыкать к тишине. Она давит на меня, особенно в вечернее время, навевая тоску. Издалека, из-за утесов, доносится завывание волка: «Ав-авв!» Наверное, и его, как и меня, тяготит тишина. Зверь зовет своих сородичей».
***
– Ты еще в постели, доченька? Дома не холодно? Затопить печку? – в дверях появилась голова тети Патимат.
– Сейчас, тетя Патимат, встану, – я посмотрела в окно. За чудными узорами инея, сотканными морозом на стекле, ничего не было видно.
– Холодновато в твоей комнате, ночью не подбросила дров?
– Нет, тётя Патимат.
– Вай Аллах, как ты могла забыть, что самые лютые морозы бывают в январе, – санитарка взялась топить печку.
Печь моментально загудела. Тепло стало распространяться по комнате. Когда я одевалась, постучали в дверь. Опередив меня, Патимат вышла на крыльцо, прикрикнула на гостя.
– Зачем она вам нужна?
– Али-ази просит, – так же громко ответили за дверью.
– Доченька, прежде чем выйти на работу, выпей стакан молока. Не торопись, председатель Али никуда не денется. – Поставив на стол хлеб, творог, сметану и молоко, она выжидающе посмотрела на меня. Зная, что она так и будет стоять, пока я не позавтракаю, через силу опустошила стакан молока и пошла к председателю сельского Совета.
– Он долго ждал тебя. Вышел только что. Поручил прийти на место строительства бани, – сказала уборщица, подметая двор камышовым веником.
Али-ази, радуясь завершению работ по строительству бани, ораторствовал:
– Дорогие аульчане! От имени сельского Совета пусть эта баня будет вам новогодним подарком! Пусть она будет источником вашего здоровья. А ну-ка, богатыри, прочтите, что написано над дверью бани?
– Чистота – залог здоровья! – прочитал кто-то из ребят.
– Ага, не забудете об этом! Ваше здоровье – золотой клад нашего государства. А сейчас открыть двери бани мы попросим уважаемую Нину Ивановну! – Али-ази сошел с камня. Подозвал меня.
Под одобрительные возгласы старшего поколения и веселые крики ребят, я открыла двери бани. Пройдя по ней, заглянула в раздевалку, в места для купания. Али-ази радовался, как маленький ребенок.
– Смотрите, под теплыми лучами солнца, крошечными пушинками неожиданно посыпался снежок. У нас, Нина, есть такой обычай, когда ведут невесту, на тех, кто несёт её вещи, с крыши сыплют рис, чтобы жизнь её была богатой. Вот и природа позаботилась о том, чтобы жизнь в селе стало лучше. Как начался, так и неожиданно снегопад прекратился, радуя детвору и взрослых.
2 января 1954 года
– Доктор где? Доктор где? – запыхавшаяся девочка, пройдя сквозь толпу перед баней, подошла ко мне. Маленькой ладошкой, утирая струю слезинок, катящихся по щечке, она посмотрела на меня глазами, полными горя.
– Доктор, идемте, моей маме плохо, – сказала она и заплакала навзрыд. Она побежала впереди меня, поминутно вытирая слезы рукавом пальто. Взяв сумку неотложной помощи, я тоже заторопилась за ней, боясь, что опоздаю.
Добежав до дверей, девочка крикнула: «Мама, я доктора привела!» – она поспешно присела на кровать, на которой лежала мать. – Доктор, помогите моей маме!
Поздоровавшись с женщинами, сидевшими вокруг больной, я приблизилась к ней. Расширенные зрачки глаз, побледневшее лицо. Выступившая на губах пена перепугали меня. Проверила пульс – он был слабый. «Не отравилась она чем-нибудь?» – пришла в голову мысль. Но не было времени спрашивать о чём-либо. Я потеряла надежду, что смогу помочь больной.
– У меня другой мамы нет. Пожалуйста, доктор, не дайте ей умереть. О, мама! Моя дорогая, моя драгоценная мама! – Девочка, плача, не отпускала край моего халата. Мне было жалко её.
Сделала больной успокоительные уколы. Пульс немного улучшился. Восстановилось дыхание.
Я посмотрела на окружающих женщин. Натянув черные чохты на свои лбы, они хмуро смотрели на меня. Плач девочки расстраивал их, они тайком утирали слёзы. Печка, стоявшая в углу комнаты, была не топлена.
– Чем кормили больную? – спросила я женщин.
– Уже два-три дня в её желудок не попало ни крошки хлеба, ни капли воды, дочь моя, – сказала пожилая женщина. – Когда начались приступы в животе, и она царапала от боли стены, мы вызвали знахарку. Она поручила дать ей чай из листьев белены. Мы сделали то, что посоветовала знахарка. Больная успокоилась, затем, в бреду, стала говорить глупости.
– Белена – это отрава. Вы что? – удивилась я.
Немного успокоившись, я решила промыть желудок больной. Попросила женщин, натопить печку и согреть воду. А сама сделала внутривенные уколы и вливание кровезаменителей.
– Доктор, я всё сделаю, – сказала девочка и, опередив женщин, в одно дыхание растопила печку, согрела воду.
Приготовив слабый раствор марганца, я с трудом промыла желудок больной. Спустя некоторое время щеки женщины порозовели. Глаза открылись, она стала что-то искать. Её взгляд остановился на дочери, которая стояла около ее постели. Сгорбившись, дрожащими губами со слезами на глазах она печально посмотрела на дочь. Больная подняла слабую руку и ладонью вытерла слёзы со щёк дочери, провела рукой по её головке. Обессиленная от движений, больная опять опустила руку.
Через некоторое время, как талисман, спасающий от смерти, она нежно прижала к своей истощенной груди головку дочери.
– Моя дорогая мама, доктор тебе поможет! – Девочка обрадовалась оживлению матери. Но, опасаясь за жизнь матери, девочка не могла сдержать слезы.
– Пожалуйста, доктор, помоги этой одинокой горянке и её умнице-девочке, которая вот уже третий день не отходит от постели матери, – попросила молоденькая женщина.
– Оказывать больным возможную помощь – мой профессиональный долг. Но вы могли не доводить её до такого состояния. Из-за снадобья знахарки вы чуть не отправили маму этой девочки на тот свет.
2 марта 1954 года
Зима постепенно уходила. Горные склоны сбрасывали снежный покров. Было время весенних каникул. В райцентре проходило объединенное совещание медработников и методическое объединение учителей района.
После совещания начались соревнования волейбольных команд учителей школ. Я обрадовалась тому, что здесь смогу смотреть на Анвара без всяких опасений. Я села ближе к сетке. Вокруг меня собрались болельщики. Мои глаза смотрели только на Анвара. На поле игры, казалось, нет другого такого быстрого, смелого и стройного парня, как он. Каждый раз, когда он выступал удачно, сердце наполнялось радостью, и гордостью за него. Когда Анвар поднимался над сеткой, чтобы ударить по мячу, я, оказывается, сама того не замечая, вскакивала с места.
Учительница Хамис, потянув меня за подол платья, приказывала: «Нина, упадешь, сядь на место!» До обеда закончился отборочный тур. В финал вышли две команды: катанухская и уркухская.
– Товарищи, в три часа состоится финальная встреча между командами-победителями! Сейчас перерыв! – объявил судья.
Все побежали в столовую. Катанухцы-болельщики, сели за стол вместе. Парни стали обслуживать стол. Когда Анвар поставил передо мной тарелку супа и сел рядом, сердце переполнилось радостью: значит, он признаёт меня самым близким человеком.
После обеда, пройдясь по магазинам, накупив книг и спортивного инвентаря, мы вернулись на поле соревнований. Наши спортсмены передали нам свою одежду. Анвар положил свою около меня. Боясь, что дети, лазающие по стенам, уронят пиджак и рубашку Анвара, я положила их на колени. Хамис с улыбкой посмотрела на меня и слегка толкнула в локоть: на меня смотрело улыбающееся лицо Анвара. Позабыла обо всех предосторожностях. Мне казалось, что я берегу не только его одежду, но и его самого.
Раздался свисток. Судья подкинул мяч над сеткой. Завязалось сражение. Тысячи голосов на майдане слились в один гул.
Когда мяч падал на стороне уркарахцев, я громче всех кричала «Урра!» В шуме-гаме болельщиков игра закончилась. И, наконец, судья крикнул:
– Четырнадцать! Четырнадцать очков! – Майдан умолк. Наступила такая тишина, что можно было услышать жужжание мухи. Не помня, где нахожусь, я тоже была в напряжении. В сторону уркараххцев вновь полетел мяч. Анвар поднялся над сеткой – и вновь, словно пуля, мяч ударился в площадку уркарахской команды.
– Урра! – над майданом раздался долгожданный крик радости катанухцев. Я чуть не упала, покачнувшись на скамье. – Урра! – все вместе с ними побежали поздравить победителей. Вместе с бегущим народом неожиданно оказалась в объятиях Анвара. Руки, не отдавая себе отчета, обвили его шею. Человек, сияющий радостью победы, мне показался еще красивее. Вскоре сознание ко мне вернулось. Я поторопилась отойти. Но Анвар остановил меня, схватив за руку. Застеснявшись, я оглянулась вокруг. В этой торжественной суматохе никто не обратил внимания на нас. Весь майдан был охвачен овациями и восторгами. Не было границ рукопожатиям и объятиям. Катанухцы опьянены были победой. Анвар, хотя разговаривал с другими, не выпускал мою руку, его глаза то и дело, смотрели на меня, будто бы говоря: «Не отходи от меня. Без тебя этот мир опустеет».
Может быть, мне так казалось. Может быть, мне так хотелось, чтобы он так думал, но руки я не выдернула из его рук.
Вечером группа счастливых учителей возвращалась домой. Шутки и смех делали пешую дорогу легкой. Рядом со мной шел Анвар и, улыбаясь, смотрел на меня. От его нежного взгляда мне легче становилось преодолевать крутой подъём, ведущий в село. Когда дошли до спуска, он взял меня за руку, чтобы не упала. И всё же нога споткнулась о гравий, я пошатнулась. Притянув к себе, он обнял меня.
– Надо же, Анвару представился повод, чтобы обнять доктора, – улыбнулся Гаджимурад.
– Нина не только твой доктор, она – доктор всего села, товарищ Анвар. – Иса тоже взял меня под руку с другой стороны.
– Сердце сжимается, когда ты все время смотришь на Анвара, – посмотри и на меня томным взглядом, – улыбнулся Иса, показывая Анвару кулак.
– Ладно, ребята. Когда двое беседуют, третий всегда бывает лишним, отпустив мою руку, Иса пошел вперед, догоняя наших попутчиков. Мы с Анваром остались вдвоем. Наши попутчики, похоже, хорошо знали, что мы не нуждаемся в них.
Солнце село за горизонт. Прохладный весенний ветерок пронесся по ущелью. Небо будто улеглось на плечи гор. Наши попутчики, добравшись до верхней сопки, сели отдохнуть. Я сняла обувь, чтобы убрать попавший в нее комок земли. Анвар подставил руку и обнял за плечи.
Его голубые глаза, зовущие куда-то, сводили меня с ума. Как заколдованная чудным волшебником, я положила руки на его плечи. Вдруг ласки и поцелуи Анвара посыпались на меня, как внезапный ливень:
– Ты не представляешь, как ты мне нравишься, чудная моя.
Перед глазами расцвели весенние склоны. Солнце взошло в вечернем небе. Трели весеннего соловья разнеслись по горам. Исчезло значение времени и местности. Как мать, спасшая детей из горящего дома, мы радовались прорыву наших чувств. Я была даже удивлена, когда оглядела местность, где мы находимся. Тот самый хмурый утес, под которым я, оказавшись впервые в горах, дрожала в непогоду. Та самая дорога, где мне молчаливый старик дал свою овчинку и кусок хлеба. Тогда незнакомые места выглядели страшно. А теперь, казалось, нет на свете места красивее них.
Говорят, у каждого человека бывает свой судьбоносный уголок на земле. Эта часть косогора на солнечной стороне от сопки, стала значимым местом в моей жизни, тем уголком земли, с которым связаны самые приятные для сердца воспоминания. Наверное, это и есть мой уголок земли, о котором я никогда не забуду.
– Анвар, нас ждут. На нас смотрят! Пошли!
– Ладно, пойдём, – будто провинившийся ученик, Анвар зашагал рядом.
Вечерело. Наши попутчики ждали нас.
– Вы, что? Не собираетесь вернуться домой? – злился Гаджимурад.
– Разве можно отставать от друзей с чужим женихом? – зашептала Хамис, отодвинув меня в сторонку. – Арсен ушел, отделившись от нас. Он пожалуется председателю на Анвара и на тебя, – тихо сказала Хамис, чтобы ребята не услышали.
Когда заходили в село, на улице встретилась жена председателя.
– Разве я не сказала, что Арсен сообщить о вас? Видишь её, языкастую? Как столб стоит на улице, чтобы посмотреть на вас, возвращающихся из района.
Хамис оказалась права. Когда мы вместе оказались в центре села, круг сплетен сузился. И мне показалось, что я проснулась после восхитительного сна. Мне стало стыдно. Я не знала, какими глазами на меня посмотрит Зурият.
«Не оттого ли, что рядом нет Зурият, Анвар потянулся ко мне?» – пронеслось в голове. Я испугалась своих мыслей, поторопилась их отогнать: «Почему я не должна нравиться Анвару? Чем я хуже Зурият?»
Чтобы не встретиться с матерью Зурият, я свернула в сторону берёзовой рощи.
6 марта 1954 года
Прислонившись к берёзе, я задумалась: «Может быть, Анвар и не влюблён в меня… Если не влюблён, почему заговорил со мной о любви? Может быть, хочет проверить меня? Может быть, хочет обмануть? Нет, Анвар не сделает такую подлость. Он любит меня! А что в этом плохого? Любит, белая береза! Любит, дорогая моя раскидистая соотечественница! Какое мне дело до других. Почему я должна стыдиться своих чувств?»
От березы шёл запах рук моей дорогой матери, когда она поила меня берёзовым соком. Оттого что по воле судьбы я оказалась вдали от матери, в глухом горном селе, где у меня не было кровной родни, на душе стало скорбно, из жалости к себе по моим щекам даже покатились слезы: «Дорогая березка, помоги мне, справиться со своими чувствами. Как мама, обними меня своими ветками».
Молодое дерево, на ветках которых поспевающие побеги издавали аромат, молчало, приглушая мои мысли и думы, унося их в наш уютный чистый дом, стоящий на окраине города.
Вспомнив о матери и о прогулках по березовой роще, куда вместе с ней ходили по воскресным дням за грибами, мне удалось освободиться от запутанных грустных мыслей: «Пусть только кто-нибудь попробует задеть меня. Пусть попробует оскорбить – я смогу постоять за себя! Я ничего предосудительного не совершила!»
Навстречу шла Зара. Она возвращалась от больного, которому делала укол.
– Нина, ты что? С ума сошла? Кто прохлаждается в лесу в вечернее время?
– Дорогая Зара, если я не раскрою березе своё сердце, кто мне напомнит о маме? Кому я расскажу о своих душевных переживаниях?
– Мне расскажешь, дорогая. Мне и тёте Патимат. Она ведь любит тебя, как дочку. Неужели, ты думаешь, что на свете мало хороших людей?
– Что делать, сестра, я не привыкла быть кому-то обузой. Со своими переживаниями я справляюсь сама.
– Разве можно утаивать от близких людей сокровенное? А ну-ка постой. Не влюбилась ли ты?
– Не кричи. Если услышат люди, будут укорять, – сказала я тихо-тихо.
– Эге-гей, подружка, ты же окончательно сошла с ума, – шепнула она мне на ухо. Зайдя в комнату, Зара обняла меня.
– Неужели, Анвар признался в любви?
– Не знаю, Зара, не знаю. Не могу понять, что это было…
– Ты с ним целовалась?
– Да. Но не знаю, что меня ждёт, разочарование или счастье.
– Какая счастливая… А меня, кроме мамы, никто не целовал.
– Не спеши, дорогая, и до тебя доберутся любовные муки. И для тебя наступит их час.
– Ой, Нина, так интересно на тебя смотреть…
В комнату без стука зашла санитарка.
– С приездом, доченька! Не устала по дороге? – спросила она. – Привыкла я к тебе. Один день тебя в селении не было, и мой дом показался мне хмурым и глухим. Проголодалась, наверное, что-нибудь принести?
– Из твоих рук, тетя Патимат, я и отраву поем, – сказала я. – Не знаю, как Зара, а я ужасно голодна.
7 марта 1954 года
Пруд, освободившийся от толстого слоя льда и наполнившийся талой водой, вечерами звенел от лягушачьего кваканья, как многоголосый оркестр. Поджав под себя ногу, водрузившись на стул, Зара пристально посмотрела на меня.
– Сегодня ты такая красивая…
Скрипнула дверь. С чайником горячего чая в одной руке, с бидоном кипяченого молока – в другой, зашла Патимат. Зара вскочила:
– Ура! Тетя Патимат, наливайте, пока горяченькое, поднимем за ваше здоровье, – она подала стаканы.
– Сейчас, сейчас, мои голубки.
Патимат налила всем молоко.
– Дерхъаб!
– Не спеши языком, успеешь ещё поесть. Спеши работу делать быстро и с умом, тогда хорошая хозяйка выйдет из тебя, – улыбнулась Патимат.
– Нет, тетя Патимат, мне нравится другое правило: «Когда кушаешь, смотри вперед, когда работаешь – оглядывайся назад». – Улыбнувшись, Зара взяла в руки стакан горячего молока и кусок хлеба, произнесла пышную речь за здравие хозяйки.
***
В горах занялся весенний рассвет. Проснулась природа от зимнего сна. Ожившие поля, луга, овраги надели зеленый наряд. Вместе с весенним теплом в горы вернулась молодость. Соловьи, рябчики, ласточки своим пением сгоняли с гор утомительную тишину. Природа звала человека к себе. Она окрыляла и без того крылатые мечты.
Мы теперь с Анваром не встречаться каждый день не могли. Если я не видела его до вечера, не могла вернуться с работы домой. Забывала и про еду, и про время. Я не думала, что весь мой мир замкнётся на нем. Однажды, Зара упрекнула меня:
– Нина, конечно, я моложе тебя по возрасту и неровня по специальности, но, не обижайся, не нравится мне то, что ты делаешь. Зачем ты сохнешь по Анвару. Ты – девушка. Будь скромнее.
– Не знаю, Зара. Мне кажется, что я его сильнее люблю, – глубоко вздохнув, я посмотрела из-за тюлевых занавесок в окно.
По улице шёл Анвар. Я обрадовалась, будто малыш, уставший ждать свою маму. Увидев на лице Зары улыбку, я повернулась к окну.
– Ну, не может он зайти сюда, торопясь в школу? – она посмотрела на меня строго, нахмурив брови. – Если у меня появится кто-нибудь, я не стану бегать за ним, а заставлю бегать ко мне, как барашки бегают на то место, где насыпана для них соль.
Постучали в дверь.
– Войдите! – крикнула Зара.
Открылась дверь.
– Анвар?! – вырвалось у меня, и подбежала к нему. Он с мольбой посмотрел на Зару.
– Пойду уколы делать, – поторопилась Зара, взяв с собой необходимые инструменты. Дойдя до дверей, она повернулась. Улыбнувшись, чтобы Анвар не видел, подмигнула мне.
– Я не скоро вернусь. Конечно, если только ты не боишься нашего доктора, как я, когда была маленькой. – Хлопнув дверью, Зара ушла.
Не веря тому, что он зашёл ради меня, я посмотрела на него вопросительно.
– Я зашел тебя увидеть. Ты – моё небо, из твоих глаз восходит для меня солнце, – он поцеловал меня в глаза.
– Отпусти, стыдно будет, если вдруг кто-нибудь нас увидит, – ласково попросила я.
– Я устал прятаться от всех. Я боюсь не того, что люди увидят нас вместе, а того, что не будет места в твоем сердце для моей любви. Я не захожу к тебе потому, что не хочу мешать твоей работе, голубка моя.
– Анвар, а как же Зурият?
– У меня с ней никогда не было серьёзных отношений.
– Она ведь считается твоей невестой.
– Считалась, пока я не понял, что древний обряд, сватать детей с рождения, мешает их счастью. Ей нравится другой. А мне нравишься ты. Почему ради отжившего свой век обряда я должен упускать своё счастье?
– Анвар, верить ли мне такому чуду? Ведь раньше ты и смотреть не хотел в мою сторону.
– Раньше я боялся нарушить обряд, дать повод сельчанам распускать сплетни.
– А теперь?
– Мне всё равно. Для меня важнее, чтобы ты не грустила и верила мне.
– Куда же мне спрятать такое огромное счастье, Анвар? – я обняла его широкую грудь.
В дверь постучали. Мы притаились. Снова постучали.
– Заходите, – сказала я громко.
В приоткрытых дверях, показалась голова маленького мальчика.
– Анвар Курбанович, директор сказал, что у вас урок в девятом «а» классе. – Закрыв дверь, он исчез.
– Всего пять минут осталось до начала урока, – посмотрев на часы, улыбнулся, Анвар. – Спасибо директору, что предупредил. Ладно, я пошёл в школу.
Я ликовала. Радость, подаренная Анваром, не вмещалась в моей груди. Я боялась её потерять. Мне казалось, что её надо беречь, как хрупкую дорогую вещь, не доверяя никому. Разве наша с Анваром тайна останется тайной? Даже директор знает, где находится его коллега. Зара давно об этом догадалась. Как на это среагирует Зурият, её родители, сельчане? Осудят ли они меня? Ты, конечно, дорогая моя мамочка, поняла бы меня, не осудила. Но ты так далека.
Ой, мне нужно было зайти к старику, проживавшему на окраине села. Вот уже несколько дней он с опухшими ногами не может двигаться.
Когда он был здоров, я любила захаживать к нему. Говорят, старик Ахмед, когда работал учителем, посадил ту самую березовую рощу, по которой я любила прогуливаться.
– Вы не осудите меня, дядя Ахмед, за то, что я хожу на прогулки в вашу рощу? – спросила я однажды старика.
– Нет, нет, доченька, даже не думай об этом. Мне приятно, что эта небольшая березовая роща, созданная моими и руками моих учеников, приносит человеку радость и душевный покой. Ты знаешь, доченька, как мне приятно знать, что твой труд даром не пропал, что и через десятки лет будет служить людям. Отец говорил: «Ты можешь, Ахмед, сколько угодно добрых дел сделать на благо твоего села и народа, но не имеешь права делать зло размером даже с голубиное яйцо. Ибо это зло в старости к тебе же вернётся в двойном размере. Человек, сынок, может забыть добро, сколько бы ты его не сделал, но зло, которое ты ему сделал размером с горошину, он не забудет. Ахмед, не делай людям плохого».
Пусть Аллах помилует его на том свете. Он любил повторять: «Каждый горец, если хочет остаться в памяти потомков, должен построить родник около села, благоустроить тропинку в соседний аул, вырастить березовую рощу». Мой отец, как настоящий мудрец, умер с ясным умом.
Сегодня, Нина Ивановна, и я, как только выпил назначенные тобой лекарства, стал философом, – улыбнулся старик.
После посещения бывшего учителя я поторопилась в березовую рощу, захотелось пройтись между деревьями, задуматься о том, что я успела сделать. Своими ветками, на которых раскрылись почки, белые березы подтверждали, что жизнь в них вдохнула весна. Между ветками кипел птичий базар.
Почуяв человеческий запах, сорока как разведчица, стрекотом предупреждает всех об опасности. Вся живность леса, взволнованная дыханием весны, предупрежденная сорокой, вдруг затаилась. Но березовая роща от этого казалась ещё романтичнее. К тому же склон утопал в цветах. Собирая их, прохаживаясь между деревьями, я встретилась с Камилём. Странная дрожь пробежала по телу. Подняв голову, я повернулась назад: – окна домов, расположенных на краю села, были открыты. Я подумала: «Если подниму тревогу, то все сельчане прибегут, так что Камил не сможет причинить мне вреда». Успокоив, таким образом, сердце, я сделала вид, что не испугалась его.
– Камиль, Зара пошла к тебе, делать уколы.
– Нина Ивановна, похоже, что ты тоже любишь прогулки в лес, – Камиль, пропустив мимо ушей мои слова, подошел ко мне. И дрожь, которая была в моих ногах, пробежала до макушки головы.
– Зара пошла к тебе, уколы делать, – повторила я снова, не зная, что сказать.
– Доктор, она мне уже сделала все, что нужно. Приходится следовать твердому режиму твоей помощницы. «Уколы закончились, а теперь ты должен свежим воздухом и лесным ароматом закаливать свой организм», – сказала она.
– Интересно, как Зара сумела приучить тебя к режиму?
– Не только меня, но и лесного барса эта ловкая красавица приручит, – улыбнулся Камиль.
Его бледное лицо, будто совсем обескровленное, еще светлее стало, будто его окропили солнечными лучами. Большие черные глаза искрились. Раны сильно подорвали здоровье Камиля. Казалось, что даже характер его изменился. Я нагнулась за цветком, оказавшимся у меня под ногами.
– Так много подснежников здесь.
– У нас их называют цветами-сиротами. В народе бытует поверье, будто у них мама умерла, а мачеха выгнала их из дома, не дождавшись, пока весеннее тепло согреет грудь земли. – Он дунул на лепестки подснежника молочного цвета.
– Возможно, правильно молвится народное поверье. Они появляются так рано, пока земля окончательно не освободилось из-под снежного одеяла.
– Нина Ивановна, забудь, пожалуйста, о прошлом. Я был неправ.
– Я не держу зла на тебе.
– Спасибо. Я пройдусь. По режиму Зары, я должен пройти трехкилометровую дорогу.
Камиль ушел. Я глубоко вздохнула, будто освободилась от тяжелого груза и осмотрелась вокруг. Красные косы заходящегося солнца путались в ветвях березы. Облокотившись о ствол березы, я вспомнила слова старика Ахмеда: «Сколько бы человек не делал хорошего и плохого, ничего бесследно на земле не исчезает». Я задумалась о Камиле: «Он настолько изменился, стал вежливым, сдержанным. Может быть, Зара на него положительно влияет? Может быть, помощь, оказанная мной, изменила его?»
Когда возвращалась с прогулки, встретилась Зара, выходящая из амбулатории.
– Снова была в березовой роще? – испытующе посмотрела она на меня.
– Да.
– Значит, от меня у тебя есть секреты, Нина Ивановна?
– Разве от тебя что-нибудь скроешь? – Улыбнулась я, глядя на Зару.
– Ну, ты скажешь!
– Ты знаешь, с кем я встретилась в березовой роще?
– С Анваром, а еще с кем ты могла встретиться? В твоих руках я вижу и букет, подаренный Анваром, – проговорила она без сомнения.
– Не узнала, дорогая. Анвар не бросит работу. Там я встретилась с Камилём.
– Наверное, Камиль подарил тебе этот букет, прося прощения.
– Ему такая мысль, наверное, не пришла в голову. Не обо мне беспокоился он. Следуя твердому режиму, установленному тобой, он бегал, чтобы вылечиться.
– От прогулки в роще и от бега на свежем воздухе никакого вреда для здоровья пациента, Нина Ивановна, не будет, – лицо Зары засияло.
– Интересно, как ты сумела приручить этого кота?
– Душевное тепло, Нина Ивановна, и свирепого зверя может приручить. Камиль – наивный и прямой парень. Он ведёт себя, как ребенок. То, что он захотел, должно свершиться.
– Будь осторожна, сестрица. В Камиле может проснуться зверь. Я думаю, он может до поры до времени быть шёлковым.
– Не знаю, Нина Ивановна, почему ты плохо думаешь об этом парне? Мне он плохим не кажется.
Как только мы зашли домой, мы не успели даже воду налить в вазочку, чтобы поставить подснежники, в дверях показалась Патимат.
– К вам пришёл внук Али, он стоит перед воротами.
Зара вышла, а я выглянула из окна.
Мальчуган подал Заре сверток. Открыв его, Зара улыбнулась, склонившись к ребенку, о чем-то спросила.
– Не скажу! – крикнул мальчуган.
– А кто отправил тебя сюда? – громко спросила Зара.
– Не скажу, я ему слово дал, – снова повторил мальчуган.
– Ну, ладно, иди, когда заболеешь, я не дам тебе сладкого лекарства.
– Лекарства сладкими не бывают. А сладости мне купит дядя Камиль, – заявил ребенок, убегая.
Мне стало смешно, что мальчишка раскрыл свой секрет, сам того не понимая.
В свертке были цветы.
– Какой может быть секрет в том, что больной человек дарит медсестре маленький букет цветов, за то, что она старается вылечить его? – Зара стала кружиться, нежно держа обеими руками цветы. – Дай-ка мне стакан воды. В этом году это первый букет цветов, – налив в стакан воду, я подала ей, она поставила цветы на подоконник.
Перед нашими воротами показался силуэт Анвара.
– Ой, Анвар идет к нам, – улыбнувшись, она молниеносно сняла одежду со стула, быстро отправила в шкаф, вделанный в стену. Книги убрала в тумбочку. Я поправила палас на полу. Затем, зачесала пряди волос за затылок. Вы пока поболтайте, а я пойду к тете Патимат, помогу ей приготовить пельмени.
Анвар впервые зашёл в дом, где я жила. Смущаясь, предложила сесть на стул. Не зная, как санитарка Патимат отнесётся к приходу учителя, засуетилась.
– Ва, в вашем доме уже весна?! Какой смельчак подарил цветы? – он ревниво посмотрел на меня своими голубыми глазами.
– Я сама собрала в берёзовой роще.
– Я шел и думал, зайти к тебе или подождать до завтра, помешаю или нет, но когда дошел до ворот, не смог уйти, – он поставил на стол огромный свёрток и мягкими, теплыми руками обнял меня за плечи, заглядывая в глаза.
– Как может помешать мне человек, которого я хочу видеть?!
– Когда я не вижу тебя, мне не хватает воздуха, небо опускается на землю и давит на меня. Мой сон в твоей власти, – он обнял меня крепко. Приятная волна пробежала по всему телу.
– Эй, молодые, откройте двери, поднос с пельменями падает! – крикнула Зара.
Я, выскользнув из объятий учителя, открыла двери. Держа в руках поднос с дымящимися пельменями, вошла Зара. Заглянув во внутрь свёртка, она переложила его на тумбочку.
Анвар собрался уходить, Зара загородила дверь.
– Нельзя уходить, когда еда уже подана. Тем более тогда, когда гость пришёл не с пустыми руками.
– Зара, ты что? Не впускаешь никого? – держа в руках чайник, появилась Патимат.
– Впускаю, но не выпускаю, тетя Патимат, – Зара, улыбнувшись, дала дорогу Патимат.
– А кто же, доченька, отказывается от наших пельменей?
– Учитель. А кто еще может убежать, когда еда на столе.
– Присядь, сынок. Вчера моя корова отелилась, а сегодня – у меня праздник – пельменей из молозива целая гора. Мы сами с ними не справимся, сделай бисмилла, – Патимат добродушно посмотрела на Анвара. У меня отлегло от сердца.
Анвар, посмотрев на меня, улыбнулся. Зара положила перед Анваром тарелку и вилку:
– Садись, учитель. Стоя, можно танцевать, но не пищу принимать. Не стесняйся. Вообще, почему ты нас никогда не приглашаешь к себе? – Зара, нахмурив брови, посмотрела на Анвара, не то всерьез, не то в шутку.
– Потому что, сестра, боюсь, что воспротивится твоя подруга. – Анвар посмотрел на меня.
– Кто же может отказаться от ароматного хинкала, если он приготовлен с сушёным мясом? – улыбнулась Зара.
– Ой, болтушка, оставь человека, пусть кушает спокойно, – перебила её тетя Патимат.
22 марта 1954 года
С приходом весны закипели работы на полях. Катанухцы взялись за пахоту и посев. И нам с Зарой пришлось брать сумки скорой помощи и ходить по лугам и полям. Сначала пошли на поля бригады верхнего аула. Свежевспаханное поле дышало, поднимая незаметный пар. На поле то там, то тут, ища корм, пролетали голубиные стаи. За каждым пахарем шла ватага юнцов. Они собирали ягнятам корневища, а себе – корнеплоды – земляные яблоки, как тут их называют. Мы удивились: собирая корневища и корнеплоды, юнцы вроде бы о себе заботились и о своих домашних питомцах. На самом деле их сбор способствовал очистке поля от будущих ростков сорных растений. Такова тесная связь природы и людей. Голуби очищали вспаханное поле от жуков, червей и других вредителей, а дети – от корней и земляных яблок. Сами того не ведая, каждый из них оказывал содействие, чтобы поле дало обильный урожай.
Перевязав рану на пальце у крестьянина-пахаря, которая образовалась при монтаже плуга, мы побывали и во второй бригаде, когда быки и люди остановились немного отдохнуть и пообедать. Вдруг ко мне примчалась ватага детей:
– Доктор, у Гасана мама умирает, идёмте скорей, – ребятишки тут же побежали обратно домой.
– Эй, дети, что с ней?
– У неё болит живот! – ответили дети на бегу.
Зара и я ускорили шаг. Пока мы добрались до первой бригады, знахарки сами разрешили возникшую проблему. Отдалив от себя лишних людей, закрывшись за обоз, женщины прямо на пахоте приняли роды.
– Мечтала, что хоть сейчас рожу девочку. Опять Аллах дал мне мальчика, – расстроилась роженица, глядя с любовью на завёрнутого в пеленки ребёнка.
– Одни просят мальчиков, другие – девочек. Думаю, Аллах не в силах сделать так, чтобы все люди были довольны, – проговорила одна из знахарок.
– Ты бы тоже захотела девочку, если бы у тебя дома бегало девять мальчиков, – глядя на меня, перебила её другая.
– О чем они говорят? – удивилась Зара.
– Сегодня в семье родился десятый мальчик.
– Ага! Она – мастерица по мальчикам? Она же молода и красива, будто родила впервые. Наверное, её дети рождаются без боли, и вынашивает их легко, – вздохнула Зара.
– Видишь ли, горянки и раньше не были изнежены. Скольким из них приходилось целый день жать зерновые культуры и рожать на поле. А родив, тут же приниматься за домашние работы. Для того чтобы вырастить здорового ребенка, нужен поистине героический труд, учитывая горные условия быта, – многозначительно проговорили горянки хором.
Я проверила младенца. Крупноголовый малыш был активен. Здоровье матери тоже не вызывало опасений. И всё же я попросила, посадить мать с дитем на арбу и отвезти их домой. Но роженица, ссылаясь на то, что не сможет вырастить девятерых сыновей, если будет ездить на обозах, потихоньку отправилась домой пешком, прижав своего новорожденного ребёнка к груди.
– Иди вместе с ней до её дома, – сказала я Заре. – А меня вызывают к трехлетнему мальчугану, у которого в горле застрял кусок курдюка.
– Что заставило ребёнка проглотить такой большой кусочек? – поинтересовалась я, осмотрев горло малыша.
– Два-три дня его мучила опухоль в горле. Проглотить капельку воды он не мог. Я сама боюсь уколов, ребёнок тоже. Опасаясь, что вы назначите уколы, не стала вас вызывать. А обратилась за помощью к нашей соседке. Она посоветовала: «Дай ему кусок сваренного курдюка и убеди его проглотить курдюк. Вреда от этого не будет. Завяжи курдюк ниткой и дай проглотить. Как только проглотит, вытащи его обратно, потянув за ниточку» Я так и сделала, но нитка порвалась, а курдюк застрял в горле, – слезы покатились из ее глаз.
– Здесь я ничего не смогу сделать, сестра, пошли в амбулаторию.
Горянка готова была идти куда угодно, лишь бы помочь ребёнку, но, увидев в моих руках щипцы, она затрепетала.
– Не бойся, сестра, эти щипцы я не суну в рот. Я только кончиком зацеплю курдюк и осторожно буду его вытаскивать, чтобы не задеть жизненно важные органы, – успокоила волнующуюся мать.
Увидев блестящие щипцы, мальчуган начал громко плакать. В это время вошла Зара.
– Что случилось с джигитом? – спросила она ласково.
– В горле застрял курдюк, – вместо него ответила мать.
– Если бы богатырь кушал не спеша, все было бы хорошо. А ну-ка, дорогой, покажи язычок тете доктору.
Мальчик открыл рот широко. Зара сунула палец в горло. Мальчик стал вырываться. Из его горла, как пробка из бутылки, выскочил кусочек курдюка. Мальчик поднял рев. Мать облегченно вздохнула, обняла ребёнка и приласкала его. Как только перепуганный мальчик успокоился, она поторопилась к выходу.
– Спасибо, вам, доктор!
Зара, обрадовавшись удачной «операции», засмеялась:
– Сегодня у меня везучий день.
– Молодец, Зара, ты так легко вытащила злополучный кусок из горла ребёнка.
1 мая 1954 года
После того, как закончился митинг, посвященный первомайскому празднику, коллектив учителей собрался на прогулку к реке Уллучай. Анвар пригласил и нас на эту прогулку. Зара сначала не хотела идти. Узнав, что с учителями будет и Камиль, не стала противиться.
Солнце щедро посылало золотые лучи с голубого безоблачного неба. Приятный аромат земли, казалось, впитал мощь реки Уллу-чай. Молодежь сгруппировавшись, то тут, то там, бродила по ее берегам. Река, переворачивая небольшие камни, лаская и разглаживая берега, убегала вниз мелкими водопадами. Налюбовавшись рекой, ребята собрали сухие дрова и хворост. Сизые клубы дыма, словно столбы, поднялись в небо. Вкусный аромат шашлыков распространился вокруг очага.
Я неслышно подошла к Анвару, который набирал из речки в чайник воду. Обрызгав его водой, я убежала. Оставив чайник на берегу речки, он погнался за мной. Догнал меня и поднял на руки. Зайдя в реку, наклонил к воде:
– За тобой штраф – один поцелуй. Иначе я отпущу тебя в воду.
– Ишь, уши развесил! – рассмеялась я громко.
– Поцелуй, или я опускаю тебя в реку, – он чуть расслабил руки.
– С ума не сходи, – я сжала руки вокруг его шеи, свесилась с его плеч, боясь упасть. Раскачивая вправо и влево, он опустил меня в реку, придерживая одной рукой.
– Река унесет тебя, если не поцелуешь меня. Я отпущу тебя совсем: а вода холодная…
– Стой, стой, согласна! Закрой глаза! – Как только Анвар закрыл глаза, с опаской притронулась к его губам.
– Не бойся, голубка, огонь любви нас не сожжёт, мы в середине реки, – он ответил на мой поцелуй.
Анвар вынес меня на берег, набрал воду в чайник. Мы присоединились к тем, кто собрался вокруг костра. До этого я никогда не ела такое вкусно жареное мясо. От его аромата рот наполнялся слюной. С золотистой корочкой телячье мясо будто таяло во рту. К Анвару, который открывал бутылку вина и разливал по бокалам, подошел юноша. Не говоря ни слова, подал записку. Он прочел её и сунул в карман.
Молча кивнув головой, пошел за юношей. Мы подумали, что вернется через четыре-пять минут. Прошло десять минут, двадцать, полчаса – Анвар не возвращался. Шашлык стал невкусным, беседа – бессмысленной. Взволновалось сердце. В голову лезли плохие мысли. Догадавшись, что я в замешательстве, друзья стали успокаивать меня. Сердце чувствовало, что он попал в нелепую ситуацию. Терпение мое иссякло, решила вернуться домой.
В это время, расположившаяся по соседству компания, встала и побежала в овраг. Перепугавшись, я тоже побежала в ту сторону. За мной, не понимая ничего, побежали остальные. Соседская компания возвращалась обратно, ведя Анвара. Его лицо было в ссадинах и изранено, рубашка порвана. Одежда запачкана кровью.
– Ах, бессовестные! Как овчарки напали на одного человека! – ругал кого-то пожилой Амир.
– Кто напал на тебя? – возмутились друзья Анвара.
– Кто, кто? Близкие и родственники председателя, – сказал Амир, разнявший дерущихся.
– Все нормально. Я виноват, – успокоил всех Анвар. Когда сказали, что это были близкие и родственники председателя, меня кольнуло в сердце. Перед глазами возникла Зурият.
– Ничего, до свадьбы заживет. Теперь ты – свободный человек, не обязанный отчитываться перед Зурият за каждый свой шаг. Если бы ты не был резок, как Камиль, не было бы этого скандала, – улыбнулся Амир.
Камиль слегка притронулся к локтю Анвара.
– Сколько раз отец просил меня: «Давай-ка, сынок, найди себе невесту. Тебе давно пора жениться». А я отшучивался: «Оставь меня, отец, я пока не готов попадать в оковы невесты». А ты, Анвар, молодец, такую красавицу успел приручить.
– Ладно.
Отстав от коллег, учитель направился в сторону реки, я тоже последовала за ним. Сняв с себя рваную рубашку, он бросил ее на берег. Вся спина его и грудь были в кровоподтёках. Войдя в холодную воду, он начал мыть лицо, руки. Приблизившись к нему, я провела рукой по его спине.
– Из-за меня, наверное, тебе столько тумаков досталось?
– Не из-за тебя, голубка моя, а из-за моей любви.
– Звери! Как они могли поднять на тебя, учителя, руку? Чтобы у них руки отсохли! – Намочив в йоде марлю, начала делать примочки на кровоподтёки.
– Виноваты наши родители, которые сговаривались, не дожидаясь, пока вырастем мы, их дети. Я, не желая обидеть маму, согласился послать сватов. В то время мне казалось, что я люблю Зурият. Может быть, с малых лет, слыша, что она моя невеста, у меня появились к ней какие-то чувства. А, может быть, к этим мыслям я привык постепенно. Короче говоря, моя голубка, в то время, когда по традициям сватали за меня Зурият, тебя в нашем селении не было, – улыбнулся он, хотя опухшие губы неестественно кривились.
– Значит, во всем виновата я. Сколько раз я гнала от себя мысли о тебе, не старалась не смотреть, не встречаться с тобой. Но сердцу не прикажешь? Не могла я справиться с собой…
– Голубка моя, кто же отказывается от искренней любви. Хорошо, что родители Зурият учинили мне скандал, вынудили отказаться от нареченной. Теперь я могу не таиться. Как заявил Камиль, они сами освободили меня от сватовских цепей. Это ведь хорошо, что сами родители Зурият положили конец неудачному сватовству, – он прижал мою голову к своей груди. Сердце заколотилось, объятое счастьем любви.
– Анвар, Нина, мы ждем вас, быстро идёмте сюда, – крикнул Иса. – Экономьте, друзья, ласковые слова для свадьбы, потом нечего будет сказать.
***
Вечером, после случившегося с Анваром, в селе поднялся жуткий шум-гам. С последними новостями к нам зашла Патимат.
– Вы слышите эти крики? Узнав, что с Анваром поскандалила родня Зурият, родители Анвара пошли к ним разбираться. Родители Зурият вернули обручальное кольцо. Между обеими семьями возникла вражда, – печально вздохнула Патимат.
– А что же мне делать, тетя Патимат?
– Ничего не делай, люби своего любимого, – грубовато ответила Патимат. Может быть, не понравилось ей, что из-за меня случилась ссоры. Или же её расстроил скандал между сельчанами?
Ночью я неожиданно проснулась и потеряла сон. Все мысли были об Анваре и Зурият. Я сама себя казнила: «Почему же такое случилось? Почему я не подумала об их обычаях? Как можно было поступать опрометчиво, зная, что за Анвара засватана девушка».
Послышался стук в двери коридора.
– Кто там? – услышала я голос Патимат.
– Я, Али. Пришел позвать врача: у дяди Ахмед-ази сердце разболелось.
Соскочив с постели, я выглянула из-за двери:
– Я сейчас приду! – Быстро одевшись, взяв с собой все необходимое, выбежала из комнаты.
Больной сидел, упершись спиной о подушки. Комната эхом отзывалась от его хрипа. Легкие его играли, как духовой оркестр. Лицо было черно-синим, открыв широко рот, он хватал воздух пересохшими губами.
Я быстро ввела адреналин под кожу. Спустя немного времени дыхание у больного нормализовалось.
– Раньше, когда выпивал таблетку асматола, она помогала. В эту ночь и две выпил, не подействовало. Чуть не задушил проклятый приступ. Не сердись, доктор, за то, что побеспокоил тебя в позднюю ночь, – улыбнулся Ахмед.
– У нас работа такая, дядя Ахмед. Спокойной Вам ночи! – Я вышла. Старушка тоже вышла за мной.
– Али, где ты! Пожалуйста, сынок, проводи доктора, такая темнота на улице, – попросил он соседского юношу.
На следующий день я, обследуя детей до одного года, была занята в амбулатории. А Зара, пошла на осмотр к беременным женщинам дородового периода. Проверив здоровье очередного ребенка, выглянула наружу:
– Еще есть кто-нибудь?
– Нет, доктор, никого, кроме меня. Не осмотрите ли меня? – Зурият вошла ко мне.
Сначала я растерялась и засуетилась, не зная, что сказать.
– Не пугайся так сильно, доктор, я особо не больна. – Её губы слегка улыбнулись, но лицо осталось неподвижным. – После обеда я возвращаюсь в город. Перед отъездом решила зайти к тебе. Узнав о скандале с Анваром, пришлось поругаться и мне с моими братьями. Если они тебе сказали что-нибудь плохое, обидели чем-нибудь, извини, пожалуйста. Анвар не такой человек, которого можно испугать кулаками. Да и слезами любовь не добудешь. – Зурият нахмурилась, но от этого её лицо ее стало ещё красивее.
– Если я в чём-то виновата, пожалуйста, извини.
– Никто из нас не виноват, Нина. Под влиянием обычаев я и Анвар внушали себе, что любим. Мы всего лишь с уважением относились друг к другу. Мне еще два года надо учиться. За это время кто знает, куда человек попадет, что с ним случится. Будь счастлива, сестра. Знаю, ты найдешь с Анваром счастье. Вы оба – молодые люди, достойные друг друга. Оба заслужили счастье. Пожалуйста, не обижайся на шум-гам и разговоры моих родителей, это всё они делают ради обычая. Доброго дня и прощай! – Сжав мою руку, Зурият ушла.
После её ухода я задумалась: «Зурият не только телом, лицом, но и характером красивая девушка. Неужели, я отняла счастье у этой гордой горянки? Смогу ли дать Анвару больше счастья, чем Зурият? Да, я смогу осчастливить Анвара. Что бы ни говорили люди и сельские обычаи, как бы не скандалили родители Зурият, Анвар любит меня!
Скандал, поднятый из ревности, через несколько дней угас. Дрожь, поднятая им в моем теле, утихла. Казалось, уже все встало на свои места.
На подворном обходе меня догнала Зара.
– Возьми письмо, – она подала четырехугольный конверт. – Завтра утром в райцентр тебе надо поехать. – Зара подождала, пока я прочту письмо. Меня вызывал заведующий отделом здравоохранения района.
Заведующий отделом, пожилой мужчина, встретил меня приветливо. После расспросов о житье-бытье, о доставке продуктов, о здоровье людей, он, сняв стеклянные очки, внимательно посмотрел на меня.
– Нина Ивановна, ваш председатель выразил недовольство твоей работой. Сказал, что ты создаешь помехи некоторым молодым людям, что из-за твоего недостойного поведения появляются неприятные разговоры в селе, скандалы.
Моё тело покрылось потом. Сердце начало колотиться в груди. Мне стало стыдно, будто я – голая стою перед своим начальником. Пальцы задрожали. Я, отпустив голову, молчала.
– Чего ты молчишь, коллега? – Заведующий, как-то испуганно посмотрел на меня.
– Что я скажу после того, что наговорил на меня председатель сельсовета?
– Я тоже так думаю. Если сельские правители выражают недовольство, значит, в работе есть недостатки.
– А если он не прав? – я посмотрела на заведующего.
– Кто его знает, может быть, не прав.
– Вы проверьте, пожалуйста, мою работу – взмолилась я.
– У нас, коллега, браться за неплановые проверки времени нет. Как и машина Скорой помощи, мы должны быть готовы помочь больным людям. Поэтому решили послать тебя на работу в другое селение. А селение, расположено около Уркараха. В неделю раз показывают кино. Есть два магазина, – начал хвалить селение, куда он хотел отправить меня.
А я задыхалась от обиды. Чтобы не опозориться перед незнакомым человеком, собрав все силы, сдержала слёзы.
Я не помню, как он мне вручил копию приказа, не помню, как я вышла из кабинета начальника. И обида и слезы душили меня. Все перевернуло заявление председателя.
Вечером, как только вернулась домой, зашёл Анвар. Увидев мой хмурый вид, он переполошился.
– О чем говорил твой начальник?
Ничего не говоря, подала копию приказа.
– Что здесь написано? Кто это придумал? – Анвар удивился.
– Председатель сельсовета.
– Дай-ка копию приказа, зайду к нему. Ты – не бродячая собака, чтобы тебя выгоняли из села! – вскипел Анвар.
– Прошу тебя, не злись, – я прижалась к груди Анвара, – я зайду к Али сама.
– Хорошо. Иди. Если даже не изменят этот приказ, ты никуда не пойдешь. Даже если останешься без зарплаты, ты никуда не пойдешь. Я здесь подожду, пока ты не вернешься.
– Прошу тебя, не беспокойся, я тотчас вернусь.
Председатель оказался на месте.
– Нина! Заходи, младшая сестра. – Али улыбнулся. – Что за новость принесла из райцентра?
Я показала приказ начальника.
– Мы разве тебя обидели, Нина Ивановна? Или же решила переселиться ближе к районному центру?
– За меня все решили, – сказала я, удивляясь: «Раз Али ничего не знает, что меня решили перевести в другое селение, значит, можно еще изменить приказ».
– Увести из нашего села доктора! Кто дал ему такое право?
– Председатель пожаловался на меня, дядя Али. Он, оказывается, заявил, что у меня недостойное поведение…
– Сельскую действительность мы лучше знаем, нежели твой заведующий отделом здравоохранения района. Завтра утром я буду в райцентре, а ты никуда не езжай, пока не вернусь.
«Когда судьба сваливает меня со скалы, к счастью, есть желающие прийти на помощь. Хорошо, что в этом селении я – своя», – эти мысли успокоили меня.
– Али завтра будет в райцентре. Добьется отмены приказа, – сказала я Анвару, вернувшись.
– Ты никуда не уйдёшь, пусть хоть сто приказов напишут! – Он сжал в своих объятиях. – Твой авторитет возрастет, если продолжишь лечить больных без зарплаты. Я достаточно зарабатываю, чтобы хватило на нас обоих. Вот что, голубка моя, давай поженимся. Тогда закончатся людские пересуды и всякие небылицы.
– Ты не боишься, что после женитьбы наши чувства потеряют романтику любви?
– У нас говорят, что настоящая любовь приходит после свадьбы.
– Правда?
– Конечно. Хватит нам прятаться от чужих глаз.
– В таком случае, мой дорогой, прими тепло моей души, хорошие и плохие стороны моего характера.
– Приму и не допущу, чтобы отняли тебя у меня. Ты же – воздух, которым я дышу, ты – мое сердцебиение. Как им могло прийти в голову, отделить тебя от меня. Если лепестков цветка лишить солнечного света, то они теряют свой цвет, свой вид и свой аромат. Разве я могу допустить, чтобы загубили тебя, мою радость, похожую на цветок?
7 мая 1954 года
Как всегда, не опоздав и не опередив время, весеннее солнце взошло на небосклон. С берега озера, беря комки глины, ласточки строили гнезда. С букетами цветов в руках, журавлиною стаей юноши и девушки направились в школу на очередной экзамен. А вместе с ними и Анвар.
Поляна, расположенная вблизи села, с утра переливалась желтыми лютиками, на которые слетались желтобрюхие осы.
– После того, как подоите коров, собирайтесь убирать сорняки! – громким голосом объявил бригадир. В селении закипел новый рабочий день. Мне нужно было находиться рядом с полеводческой бригадой, если бы не было приказа переезжать в другое село. Чувствуя себя не у дела, у меня возникли неприятные ощущения. Но Али вернулся из районного центра перед обедом и рассеял все мои унылые чувства.
– На, копию приказа, сестренка, здоровье сельчан вновь останется в твоих руках, – он подал мне документ, подтверждающий восстановление меня на свое место.
1 июня 1954 года
Начались летние каникулы. Анвар, собрался поехать в город на курсы повышения квалификации педагогических кадров. Для меня настала ещё одна неприятная пора. Вдобавок от матери получила письмо, в котором она сообщала, что ее укладывают в больницу. Мир для меня покрылся мраком. «Что бы ни случилось в жизни, близкие люди должны быть вместе, доченька», – вспомнились слова мамы, сказанные при расставании. Воспоминания о маме довели меня до слез. Решила уехать, получив отпуск, хотя не надеялась, что его дадут: я не проработала год.
Стала ждать Анвара. Вскоре он пришел
– Когда самому дорогому человеку трудно, надо быть рядом. Это долг каждого человека. Возьми отпуск, поезжай, к матери!
Посоветовавшись с Али, я с Анваром поехала в райцентр.
Но как бы я ни просила, райзавотделом здравоохранения не согласился даже слышать об отпуске: «Когда проработаешь год, дам», – оборвал он разговор.
Анвар побежал к председателю райисполкома. По его поручению, наконец, дали двухнедельный отпуск. Он проводил меня до железнодорожной станции. Сердце раскололось на две части. Одна из них торопилась к матери, а другая – оставалась с моим любимым, машущим рукою мне вслед.
Поезд тронулся. И вокзал, и мой любимый скрылись из виду.
15 июня 1954 года
Болезнь матери усугубилась, пришлось попросить, продлить отпуск. А когда мама поправилась, а я вернулась в горы, лето было в разгаре. Патимат была в отчаянии.
– Доченька, больше месяца прошло, но ни капельки воды не упало с неба. Даже не знаю, как заготовить корма для скота. Уменьшилась вода и в речках. Возвращаясь с пастбища, стада припадают к воде. Родники стали безводными. Сельчане ходят по воду к роднику, расположенному под рощей Ахмеда.
– С российской равнины я с собой привезла дождевые облака, скоро с громом и молнией пойдёт проливной дождь.
Но дождь, к сожалению, не пошёл.
13 июля 1954 года
Был ясный день. Побывав у больных, я вышла в рощу на околице села. Около зеленых сосновых деревьев, борющихся с засухой, стояла оголившаяся моя береза, хмуро шевеля пожелтевшими листьями. У моей дорогой берёзки даже потрескался ствол.
– Представительница моих краев, ты недовольна мною, что не полила тебя? Не обижайся на меня, родная березка, – приложив руки к стволу, как к материнской груди, я прижалась к ней. Прошла и между соснами. – Напою я вас водою, не дам высохнуть от засухи.
Вернувшись домой, я взяла два ведра. Ничего никому не говоря, побежала к речке. Она извивалась между камнями, переворачивала камушки, стекая со скал, но, не сдаваясь, не замедляя ни на минуту стремительный бег, продолжала свой путь. Вот так и человеку нужно жить, не сдаваясь, не замедляя ни на минуту свой стремительный бег, принося пользу себе и окружающему миру, нуждающемуся в твоей заботе.
Поливая деревья, я увлеклась работой. В роще появился Ахмед-ази.
– Хорошее дело делаешь, дочка. Природе, как и людям, нужна рука доктора.
Он окапал землю вокруг деревьев, сделал канавки для того, чтобы вода не уходила. А я всё носила и носила воду.
Ночью болели руки, но сердце радовалось оттого, что я спасла деревья. Мне хотелось увидеть, как изменятся деревья после полива.
Утром я не успела зайти в амбулаторию, как меня вызвали к женщине, у которой распухла молочная железа. Весь день пришлось повозиться с взрослыми пациентами и малыми детьми. А вечером я побежала в овраг. Политые деревья изменились, стали краше. Зеленый цвет листьев восстановился. Как всегда тут был и Ахмед-ази – любитель природы!
В рощу прибежала Зара и сообщила мне приятную новость:
– Анвар только что вернулся из города.
Обрадовавшись, я решила вернуться, но вовремя одумалась. Не поговорив со своей матерью, которую не видел целый месяц, он ко мне не прибежит. Надо узнать, каково мнение у его матери обо мне, ведь она и я – представители разных религий, разной национальности. С матерью самого близкого мне человека я встретилась только один раз, и тогда не удалось поговорить с ней по-человечески.
– Какая же она красивая эта девушка? – вспомнились слова женщины.
– Она – красавица, – подтвердил Анвар.
– Мы с ней чем-то похожи, глаза и брови у нас одинаковые.
Мы с Зарой поторопились домой: после встречи с матерью ко мне зайдет Анвар. Я целый месяц не видела его.
Хотя солнце село, от разгоряченных солнцем скал, камней и земли воздух был ещё накалён. Поле, жаждущее дождя, было в трещинах. Стадо, возвращавшееся с пастбища, спешило к реке, оставляя за собой тучи пыли.
Дома в ожидании Анвара я просидела час, другой, третий… Часы длились безмерно долго. Анвар не появился.
В голове у меня вертелись неприятные мысли: «Видимо, в городе он нашел другую. Как молодой симпатичный парень может вытерпеть разлуку? Да и его самого разве девушки оставят в покое? Нет-нет, он не из тех, кто изменяет любимой при малейшей разлуке. А что, если встречается с Зурият? Если бы не было какой-нибудь причины, он зашел бы ко мне. Теперь, по всей вероятности, ему не до меня».
Зара подмигивала мне:
– Придёт твой сокол, никуда не денется. Не волнуйся.
Скрипнула калитка. Сердце у меня заколотилось. Когда в коридоре послышались шаги, дыхание участилось.
– Я же говорила тебе, – подмигнула мне Зара.
Тихо постучали в дверь. Когда двери открылись, удивительная сила подняла меня, я рванулась навстречу:
– Анвар, мой любимый, здравствуй!
Мы обнялись. Когда я высвободилась из его объятий, заметила, что мы одни. Зара незаметно вышла. Я будто очнулась от сна: рядом Анвар, дома приятная тишина, только настенные часы нарушали тишину своим тиканьем. Даже домашние вещи, казалось, стали ярче и краше.
– Голубка моя, говорят, ты ходишь поливать березовые деревья? – улыбнулся Анвар.
«Смотри-ка, ему уже обо мне успели рассказать», – подумала я.
– Да, хожу. Ты бы видел преждевременно стареющие березы с высыхающими ветками и поредевшей кроной.
– Ты одна не справишься с этим делом, моя голубка. Надо обратиться за помощью к школьникам.
– Я не одна. Ахмед-ази тоже помогает, – улыбнулась я, обхватив руками его шею. – Не удивляйся, милый, что я хожу поливать деревья. Белая березка напоминает мне о матери, о родных местах. Здесь, где высокие вершины гор уходят в поднебесье, у меня нет близких друзей, кроме тебя и Зары. Поэтому я отвожу душу, общаясь с белыми березами.
– Не говори так, что у тебя здесь не много друзей. Тетя Патимат, которая любит тебя, как мать. Ахмед-ази, который любит тебя, как свою дочку…
– Да, друзей, конечно, немало, но ты – моё единственное моё сокровище!
На следующий день, когда я после рабочего дня пришла в овраг, была приятно удивлена: с утра Анвар и школьники с мотыгами и лопатами рыли водоем. Мои помощники поливали деревья с помощью пожарного насоса. Березы напивались, как под проливным дождем. Ахмед-ази тоже был с ними и, делая канавки от дерева к дереву, направлял к ним воду. К ребятам, которые занимались поливом, подошел рассерженный Али.
– Что вы делаете?! Кто вам позволил делать такую ущербную для людей работу? Накричал и на Анвара, подошедшего к нему с просьбой угомониться.
– Наверное, это твоя работа! А ты знаешь, что каждая капля воды, спасает жителей двух-трех сёл, расположенных по склону ниже нас? Ты решил уморить их жаждой? – перекатывая камни одной рукой, он открыл преграду, отпустил воду в русло реки.
– Извини, брат, я не подумал о последствиях для людей, живущих ниже нас, – нахмурился Анвар.
– Жизнь – это не арифметические примеры, – Али-ази, улыбнувшись, хлопнул рукой младшего брата по плечу. – Да, Анвар, нужно думать и о других. Надеюсь, скоро пойдут дожди. Ведь в жизни все течет, все меняется. Однако пока не пошли дожди, лишать соседей живительной влаги нельзя.
17 июля 1954 года
Наконец, свинцово-тяжелые облака с раскатистыми громами и ослепительными молниями прошлись по небу, обжигая деревья, расшатывая утесы. Зачастившие капли дождя торопливо напоили землю. Гроза очистила от дорожной пыли мощёные улицы и закоулки. Земля сделалась мягкой, словно дублёная шкура. Трещины на земле разгладились. Оживились луга, лес, побежали по оврагам речки. А река, вобрав в себя потоки многочисленных речек, будто выпрямила плечи – вышла из берегов, потекла широко, унося с собой людскую боль и горечь. Светлее и веселее стали лица людей. По вечерам с пастбищ скотина стала возвращаться спокойнее…»
***
Я, дочитав записи на последней странице, положил тетрадь на стол.
– А дальше? – Запир пристально посмотрел на меня и протер сонные глаза.
– Всё, братан. Записи Нины на этом прерываются, – я встал из-за стола, прошелся по комнате и выглянул в окно.
Проснувшиеся петухи будоражили тишину, будто каждый из них из своего темного сарая прославлял свою звезду, освещающую его уголок.
– В этих записях нет самого главного, что нужно нашей газете.
– Что ты еще хочешь? На меня эти записи оказали потрясающее впечатление. Когда я узнал, в каких условиях работала эта женщина, я понял, на что способен ответственный врач, любящий свою работу и своих пациентов.
– В записях нет ничего удивительного. Смысл предложений в записях неглубок. – Запир округлил свои пухлые губы, сузил черные глаза. Погладил ладонью по гладкому, чисто выбритому подбородку.
– Похоже, тебе нужен, братан, газетный язык, чтобы сдать в печать записи без всяких поправок?
– Нет, записи Нины – это обычный рассказ о жизни, в котором нет ничего нового. Я же сказал: «Мне необходимо узнать: почему утес назван «Девичьим утесом». Скажи, кто его так назвал?
– Утром спросим тетю Патимат и узнаем «Кто? Почему?»
Светало. Спать времени уже не было. Я вышел в коридор умыться. Патимат уже была на ногах.
– Тетя Патимат, уже несколько дней все жители нашего села и соседних сел воюют с работниками комбината, чтобы защитить утес, – сказал я, опередив Запира. – Почему они защищают его, как боевое знамя?
– Этот вопрос нужно бы задать твоей матери, наш новый доктор Муса. Не думаю, чтобы она об этом забыла. То, что сделала Нина для вашей семьи, должны помнить и ты и даже твои внуки! – сказала старушка грубовато и вышла в сарай, чтобы подоить коров.
Я пристально взглянул на Запира, Запир – на меня. Не говоря ни слова, мы вернулись обратно: «Интересно, что же такого сделала врач для нашей семьи? Может быть, когда отец заболел, Нина его вылечила? Или же она помогла, когда мать заболела? Лечить каждого человека, оказывать помощь – это обязанность врача. И, в конце концов, за такую работу выдают нам, врачам, заработную плату?» – думал я.
Настало обеденное время, однако у меня на приеме были еще больные. Побеседовав с несколькими сельчанами, вернулся Запир. И мы вдвоем отправились в хутор, где я родился, где живут мои родители. После радушного приема отец посчитал за честь зарезать барашку для гостя, мама стала приготовить хинкал.
После обильной еды Запир решил расспросить моих родителей о загадочном названии утёса. Мама стала рассказывать:
– В то утро была хмурая дождливая погода. Дороги были скользкими. От нашего хутора до села ни пройти, ни проехать. Тогда не было автомобильных дорог, уважаемый гость. Была одна тропинка, проторенная дикими козлами.
С утра до обеда беспрерывно шел дождь. После обеда прояснилось. В час дня у меня начались роды. Приступы с каждым часом усиливались. Позвали повивальных бабок, но помочь они не могли. Мне стало плохо, временами я от болей теряла сознание. Это были мои первые роды. Мои родители всерьез испугались. Оттого что нарастала угроза для моей жизни и жизни ребенка, отчаявшись и потеряв надежду, бабки послали мужа позвать доктора из селения... – Лицо матери нахмурилось. Она посмотрела на отца и умолкла.
Отец нарушил напряженную тишину:
– Был день свадьбы. Нина выходила замуж. Во дворе играла музыка, торжество в разгаре, в доме наряжали Нину. Расталкивая всех, я дошел до ее комнаты. Постучавшись, открыл двери. Все, кто там находился, удивленно посмотрели на меня. Увидев мой растерянный вид, они замерли. «Моя жена не может родить. Она умирает! Уважаемая доктор, нужна помощь!» – прохрипел я.
Нина, не произнося ни слова, собралась к нам.
– Нельзя, доченька, уходить сейчас. За тобой придут сваты. Люди могут подумать, что ты сбежала из-под венца, – хозяйка дома, у которой она жила, и стала отговаривать ее.
– Тётя Патимат, я не могу отказать человеку, который пришел с просьбой о помощи. Когда решается вопрос жизни и смерти, врач не имеет права быть эгоистичным, – оставив собственную свадьбу, она решилась выполнить врачебный долг.
Папа посмотрел на маму, мол, рассказывай дальше. Мама, вздохнув, продолжила.
– Прикусив губы, чтобы не зареветь, я ворочалась на тахте, покрывалась холодным потом.
– Потерпи, сейчас придет доктор, – успокаивала меня моя мама.
Действительно, надежда, что придет доктор, что она сможет спасти меня и моего ребёнка, помогала выдерживать адские боли. Мама и свекровь беспрестанно выходили и заходили, всматриваясь поочередно в туманную дорогу. А у меня кружилась голова, перед глазами утварь, стоящая в комнате, переворачивалась вверх дном.
– Идёт! – ликующий голос моей мамы вывел меня из бредового состояния. В сакле появилась красавица Нина в белом, как снег, наряде невесты.
– Слава Аллаху, – из моих глаз покатились слезы радости. С её приходом в нашей маленькой комнате стало светлее. Откинув за плечи золотистые пряди волнистых волос, она тепло посмотрели на меня:
– Сейчас, дорогая, сейчас. Не бойся, сейчас лучше тебе станет! – Эти слова до сих пор звенят в моих ушах. Беспрерывно вливая лекарства, делая уколы, она два часа боролась с моей смертью. И… спасла меня и моего сына, который сидит сейчас около тебя.
– Поздравляю, Вазир! Красивый сын родился у тебя! – сказала Нина в то время, улыбаясь, показывая ряды белоснежных зубов.
Страдания мои прекратились, будто их не было. Мне показалось, что комната стала просторнее и светлее, а потолок приподнялся.
– Мне показалось, что из светящихся глаз Нины, спасшей дорогих для меня людей, светит солнце, – вмешался в разговор отец. – Я в то время прихватил двустволку, выстрелил в воздух, созывая хуторян на торжество появления на свет наследника.
Хорошо, что из него получился врач. Но не знаю, таким ли он будет самоотверженным доктором, как Нина. А она была и остаётся настоящим врачом. Хоть она перестала видеть, пусть жизнь её будет светлой!
– Как? Она ослепла?
– В тот день Нина поторопилась вернуться на свою свадьбу. Я собрался её провожать её, но она не разрешила: «Я знаю дорогу. Позаботьтесь о роженице».
Несмотря на отказ, я решил проводить доктора. Нина шла впереди меня. Когда она дошла до ложбины, я увидел стремительно сползающую сверху лавину.
– Назад! Доктор! – Крикнул я во весь голос. Что толку – в одно мгновение лавина унесла в овраг все, что попало ей на пути: почву, камни и доктора…
Помочь Нине собрались жители трех селений. Завернув в андийскую бурку свою невесту, Анвар вынес ее из ущелья. Как только вынесли наверх, Нина очнулась. Ее голубые глаза посмотрели на окружающих людей благодарным, но полным горя взглядом.
– Мои горцы, до сих пор я вам помогала, а сейчас мне нужна ваша помощь. Сумеете ли спасти меня от последствий схода лавины? – спрашивали глаза Нины. Она попросила положить её на землю.
– А ну-ка, молодежь, помогите, доставить ее быстрее в больницу, – сказал Али.
Анвар поднял её на руки. Я подготовил коня. Что толку. При черепно-мозговой травме посадить пострадавшую на коня или на арбу было невозможно.
Мне кажется, человек в шоковом состоянии, не знает усталости. И Анвар преодолел за полчаса дорогу, которую конь-рысак преодолевает за два часа. Доставил её в больницу на одном дыхании. Сельчане провели ночь на ногах, пока им не сообщили, что здоровью Нины ничего не грозит. К сожалению, врачи не смогли сохранить её зрение.
После выздоровления Нины жители десяти селений решили проложить новую дорогу. Работая вручную кирками, лопатами и мотыгами провели автомобильную дорогу вдоль утёса. По обеим её сторонам посадили деревья.
– Местность приобрели другой вид, стала красивее. Утёс получил название Девичий. Такова история судьбы Нины, уважаемый Запир.
«Женщину, подарившую мне белый свет и спасшую жизнь моей матери, потерявшую ради нас зрение, я называл, как многие молодые люди, Слепой Ниной. Я ведь ей многим обязан. Не случись с ней беды в день моего рождения, возможно, она до сих пор работала бы врачом.
Я вышел во двор. Пристально посмотрел на вершину утеса, который похож на плавающий парус.
– Что же ты наделал, величественный утёс? Почему с твоей ложбины сошла лавина именно в день моего рождения?
Но гигантский утес молчал. Я долго смотрел на него и на парящего над ним сокола.
По дороге, проходящей перед утёсом, мчался автобус, направляющийся в Уркарах. Удивительно, сколько событий связано с днем моего рождения! «Эх, отчий край, Родина моя, научившая меня мчаться вперёд по Земле, то падая, то вставая. Девичий утёс, я много раз взбадривался леденящей водой из твоего источника, но не думал, что моя жизнь так тесно связана с тобой. Я вырос, стал врачом, принимая почтение добрых и чистых душою людей, но не мог оценить твою чистоту и высоту. Не смог оценить, мой горный край, достоинство, взаимопомощь, скромность, гостеприимство твоих жителей. Зная с детства учителя Анвара и слепую Нину, живущих с нами по соседству, я не задумывался о красоте их сердец, о святой верности их любви. Сейчас они кажутся мне самыми близкими людьми, а Девичий утес – самым красивым и неповторимым уголком моей большой Родины.
Возвышается на окраине села спасенный сельчанами гигантский загадочный «Девичий утёс», из пазухи которого течет родник холодной воды: «Ассаламу алейкум». Глядя на родник, в моем сердце поселилась любовь к горному краю, который свято хранит традиции куначества, уважение к старшим, любовь к земле. Эти традиции дают мне силы и возможность не терять звание Человека.
Когда я смотрю на величественный утёс – каменный памятник, созданный природой и спасенный от разрушения моими односельчанами и соседними аульчанами, сердце невольно переполняется гордостью от того, что я тоже являюсь представителем мужественных горцев.
М. Саидов девичий утёс. перевод А. Курбановой
© Copyright: Айша Курбанова 3, 2025
Свидетельство о публикации №225121001259
Свидетельство о публикации №225121001259
Рецензии