Правда Калигулы

Калигула сидел у окна, глядя на Рим. Город жил, цепенел от страха, но император уже давно перестал быть частью этой жизни. Он был где-то в стороне — наблюдатель, но не участник.
Вчера он приказал казнить старого сенатора за то, что тот посмотрел на него слишком долго. Позавчера — за то, что слишком коротко. Две недели назад сжег библиотеку не потому, что ненавидел книги, а потому что смысл их теперь казался ему настолько призрачным, что само существование этих свитков выглядело издевательством.
— Ты снова не спишь, — сказала Клавдия, входя в покои. Она была единственной, кто осмеливался заговаривать с ним без приглашения.
— Спать? — Калигула усмехнулся. — Сны — это еще одна форма лжи. Я отказался ото лжи навсегда, когда понял, что мир построен на ней.
— Тебе бы нужно есть, — она поставила поднос на стол, но он не взглянул.
— Зачем? — спросил он. — Зачем мне есть, если через пятьдесят лет все равно буду прахом? Или через десять. Или завтра. Зачем насыщать тело, которое однажды истлеет, как будто его никогда не было?
Клавдия молчала. Она научилась не отвечать на такие вопросы.
— Знаешь, в чем моя ошибка? — Калигула обернулся к ней. — Я думал, что власть — это возможность изменить порядок вещей. Заставить мир подчиниться. Но нет. Власть не может отменить смерть. Не может остановить время. Не может сделать так, чтобы то, что было, не было.
— Тогда зачем ты правишь?
— Я не правлю. Я экспериментирую. — Он встал, начал мерить шагами комнату. — Люди боятся абсурда, поэтому навязывают всему смысл. Говорят: государство, долг, честь, любовь. Как будто эти слова что-то значат. А я хочу показать им правду. Что все это — ничто. Что смысла нет ни в чем. И если я убью человека за то, что он чихнул, или за то, что не чихнул, — это абсолютно одно и то же. Потому что критерий выбора — иллюзия.
Клавдия сидела неподвижно, сжав руки на коленях.
— Ты хочешь их научить?
— Освободить. — Калигула остановился, снова уставился в окно. — Я хочу, чтобы они поняли: живя в иллюзии, они рабы. А я показываю им свободу. Абсолютную свободу. Когда осознаешь, что нет правил, нет справедливости, нет смысла — ты свободен.
— Но они не хотят этой свободы.
— Потому что они трусы. Они предпочитают притворяться, что их жизни имеют значение, что поступки важны, что есть какая-то высшая цель. Но нет ее. Есть только пустота. И я заполняю эту пустоту собой, своими действиями, которые не имеют значения. Потому что если я не заполню ее...
Клавдия молча встала и направилась к двери.
— Ты тоже меня боишься, — сказал Калигула ей вслед.
Она обернулась.
— Нет. Я боюсь того, что с тобой стало. Ты был добрым. Любил музыку, любил поэзию.
— Музыка? — Он рассмеялся, и смех его был сух и глух. — Красота — это самая большая ложь. Потому что она заставляет думать, что в мире есть гармония. А гармонии нет. Есть только хаос, который мы пытаемся обуздать ритмом и мелодией. Но стоит мелодии смолкнуть — и снова хаос.
— И ты предпочитаешь хаос?
— Я предпочитаю не врать. — Он подошел к ней, взглянул прямо в глаза. — Знаешь, в чем разница между мной и всеми остальными? Я не делаю вид, что понимаю. Они все притворяются. Что знают, как жить. Что умеют любить. Что их страдания и радости важны. А я честен. Я смотрю в пустоту и говорю: да, это пустота. И да, я один в ней.
— Значит, ты одинок?
Калигула отвел взгляд.
— Одиночество — это когда тебя окружают люди, но никто не понимает. Я окружен тысячами людей. Но они видят во мне императора, тирана, безумца. Никто не видит того, что я увидел. Что мир — это театр, где все роли одинаково нелепы. Где император и шут меняются масками, и от этого ничего не меняется.
— Тогда кто ты?
Он задумался.
— Я воплощение их собственного ужаса. Когда они смотрят на меня, они видят не меня. Они видят то, кем могли бы стать, если бы позволили себе осознать правду. И поэтому они ненавидят меня. Не за то, что я делаю. А за то, что я показываю им.
Он вернулся к окну. Рим тонул в ночи.
— Может быть, завтра я умру, — сказал Калигула тихо. — И мир продолжится, как будто меня не было. И это будет справедливо. Потому что я и не был. Никто из нас не был. Мы — просто тени, мелькающие на стене пещеры.
Клавдия ушла, не попрощавшись.
Калигула остался один. Он провел рукой по холодному мрамору подоконника и подумал о том, что мог бы разбить это окно. Мог бы броситься вниз. Но он не бросился. Потому что даже самоубийство казалось ему слишком осмысленным жестом. Слишком наполненным волей.
Он просто стоял, глядя в темноту.
Утром он издал указ: каждый гражданин Рима обязан хотя бы раз в неделю смеяться без причины. Наказание за несоблюдение — смерть. Награда за соблюдение — жизнь.
Когда его спросили, зачем, он ответил:
— Потому что смех без причины — это нарушение банальной связи причина-следствие. И в этом уже есть какая-то свобода. Пусть учатся быть свободными.
Никто не понял. Но все стали смеяться без причины.
Калигула слушал этот смех и думал: вот оно. Вот мое наследие. Город глупцов, которые смеются, не зная, над чем. Которые живут, не зная, зачем. Которые боятся, не понимая, чего.
Я дал им свободу. Свободу от смысла.
И в этом была правда.