На пиру богов у Калигулы

Меня разбудили за полночь — не гвалтом дворцовой гвардии, а тихим шёпотом юного евнуха, который прошептал, что император устроит в Палатине "пир богов". Я знал, что отказ означает смерть. Придя, я застал зал, превращённый в механический космос: под потолком вращались зеркальные сферы, отражая сотни восковых свечей, а посреди — огромный стол, покрытый золотой пылью, словно сам Гелиос просыпался здесь после векового сна.

Калигула сидел на подмостках, облачённый в хламиду с изображением Медузы, змеи которой были живыми — они шевелились под лёгким дыханием императора. Гости уже играли роли: один сенатор был Паном, с настоящими козлиными ногами, пришитыми к бёдрам; некая девушка  — Афродитой, и её танец сопровождался плачем рабов, которым вырывали волосы по одному, чтобы сделать парик богине.

Мне выпала роль Тантала. Калигула лично повязал мне повязку на глаза и сказал: "Сенатор, ты стоишь под золотой ветвью, на которой висят твои желания. Дотронься — и они превратятся в золу". Я услышал шуршание над головой и понял: это не фрукты, а мешочки с ядом, висящие на тонких нитках.

Вначале я был парализован страхом. Но потом наступила та самая атараксия — странное отстранение, когда всё происходящее начинает выглядеть как плохой сон, который уже не пугает, а просто утомляет. Я видел, как "Пан" вскрыл себе вены, смешивая кровь с вином, как "Афродита" целовала отрубленную голову раба, выставленную на блюде. Сладострастие и смерть были не в противоречии, а в странном, зловещем браке, как у Лукреция: natura rerum — природа вещей — открыла мне своё истинное лицо, где Эрос и Танатос — одно лицо, развернутое в зеркале времени.

Калигула заметил мою неподвижность. Он подошёл.
— Сенатор, — прошипел он, — ты не тянешься к плодам. Не любишь ли ты мой сад?

Я знал, что от моих слов будет зависеть, лопнет ли мешочек над моей головой. И тогда я сказал:
— Мой император, я пресыщен. Твой сад настолько совершенен, что я достиг предела наслаждения. Видишь ли, когда желание становится бесконечным, оно превращается в своё отсутствие. Я смотрю на твои плоды и вижу не яд, а чистую сущность вещей. Ты не просто император, ты — катарсис в чистом виде, ты убил в моей душе последнюю иллюзию, и теперь мне нечего желать.

Калигула засмеялся — коротко, как лает пес, обхватив меня взглядом:
— Скучный стоицизм! Но ведь ты прав — я убил иллюзии.

Он щёлкнул пальцами, и мешочки над моей головой отдалились. Затем повернулся и ушёл, растворившись в танцующих тенях. Я стоял, прижавшись к холодной колонне, и думал: я выжил, потому что понял главное — в мире, где земной бог хочет быть богом, единственное спасение — это быть камнем.