Бабочка для полковника Гриффина

Предисловие автора:
Привет, дорогой читатель! Это моя первая работа которая была написана в качестве рубежного контроля по одной из дисциплин в Курганском Государственном Университете (КГУ). И, именно эта работа дала старт моим идеям, и будущим произведениям, которые будут публиковаться здесь же. Так что, грубо говоря - это мой небольшой дебют...

* * *

Тропинка, петлявшая меж вековых сосен к усадьбе «Высокое Небо», в то утро была прекрасна в своей простоте. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь хвойную сень, золотили паутинки, растянутые меж папоротников, а воздух был напоен терпким ароматом смолы и влажной земли. Сама природа, казалось, пребывала в состоянии благодушной дремы, нарушаемой лишь пересвистом дроздов да отдалённым, похожим на морской прибой, шумом. Именно на этой идиллической сцене, у подножия могучего дуба, чьи корни напоминали скрюченные пальцы великана, и было обнаружено тело. Тело мистера Бартоломью Керзона, джентльмена, чьё состояние вызывало уважение, а характер — чаще вздохи сожаления.

Расследование этого досадного происшествия было поручено полковнику Хорасу Гриффину, джентльмену почтенного возраста и ещё более почтенной комплекции. Лицо его, украшенное седыми бакенбардами, дышало не столько суровой решимостью, сколько философской усталостью и неиссякаемым интересом к причудам человеческой натуры.

— Любопытнейшая картина, инспектор Уэллс, — произнёс он, опускаясь на одно колено с лёгким стоном, больше связанным с ревматизмом, чем с почтением к усопшему. — Взгляните, как жизнь упорно продолжает своё течение, несмотря на наши мелкие драмы. Обратите ваш взор на этого муравья. Целый Сизиф! Тащит свою ношу, этот сухой лепесток, прямо через… э-э-э… место инцидента. Но вот что занятно: этот блестящий осколок он обходит с почтительным отвращением. Не иначе как чувствует в нём нечто чуждое природе. Стекло, сударь. От очков, я бы сказал.

Размышления полковника были прерваны появлением фигуры, словно сошедшей с иллюстрации к книге о сельской Англии. Это был старик Джошуа Граббл, местный грибник, чьи одежды, многослойные и выцветшие, казалось, вросли в его сухонькое тело. Он опирался на сучковатую палку, а из-под широких полей шляпы выглядывал нос-крючок и пара глаз, блестящих, как у старой, но умной вороны.

— Доброго утречка, ваша милость, — проскрипел он, тронув пальцами воображаемой шляпы. — Печальное дельце вышло, печальное.

— Вы что-либо видели или слышали, мистер Граббл? — осведомился полковник, с одобрением разглядывая полную корзинку лисичек старика.

— Слышал, как же, — кивнул тот. — Скрип колеса того, непомазанного. Жалуется, сердешное, на всю чащу. Будто душа грешная по осиновому колесу стучит. А потом… шествовал тут один джентльмен, али кто он есть. В тёмных очках, сокрытых, значит. Лица не разобрать, а спешил он, ой как спешил! Не шёл, а порхал, словно тень меж стволов, поступью неровной, словно внутри у него битва кипит.

* * *

«Джентльменом в тёмных очках», представшим перед полковником в гостиной усадьбы, оказался Эдгар Керзон, племянник покойного. Молодой человек был бледен, его тонкие пальцы беспрестанно теребили край сюртука, а в глазах, скрытых за стёклами, читалась смесь раздражения и неподдельной тревоги.

— Опять эти очки! — воскликнул он сгоряча, едва полковник заикнулся о них. — Да, я их ношу! Доктор прописал от светобоязни, после лихорадки. Разве преступление — беречь своё зрение? А что до моего дяди… да, у нас была стычка. Он требовал отчёта в каждой потраченной гинее, а я… я требовал простой человеческой веры! Вы можете понять это, полковник? Веры!

— И как разрешился ваш спор, мистер Керзон? — спросил Гриффин, удобно устроившись в кресле.

— Он не разрешился! — горячо парировал Эдгар. — Он был прерван моим уходом. Я вышел, захлопнул дверь, сел в кэб и велел кучеру гнать прочь с этого проклятого места! Больше я его живым не видел. Уверяю вас.

* * *

Тем временем, из окна соседнего коттеджа, обвитого плющом, за происходящим наблюдала Сесилия Триммер. Девушка лет восемнадцати, с лицом нежной, почти фарфоровой красоты и большими задумчивыми глазами, она стояла, прислонившись к косяку. На подоконнике перед ней лежали недоколотые цветы для букета, а её взгляд был устремлён вдаль.

— Вы многое видели сегодня утром, мисс Триммер? — спросил её полковник Гриффин, любезно склонив голову.

— О, да, сэр, — ответила она тихим, мелодичным голосом. — Видела, как мистер Граббл бродил со своей корзинкой — он ходит каждый день, как часы. Видела, как садовник Нэд проезжал на своей тачке. Бедный Нэд, он всё обещает её смазать, но вечно забывает. А потом… — голос её дрогнул, — потом я увидела бабочку. Капустницу, такую простую и белую. Она выпорхнула из тени того дуба и полетела, прямо через лужайку, к окнам дома мистера Керзона. Это было так… символично. Я засмотрелась и совсем забыла про цветы. Никак не соображу, подходит ли сюда аконит.

Полковник заинтересованно поднял бровь. Букет, бабочка, окно… Эти детали сложились в его голове в любопытный узор. Позже, в кабинете покойного, узор начал обретать форму. На полу у большого венецианского окна валялся изящный, но теперь разбитый полевой бинокль в серебряной оправе. Полковник поднял его, повертел в руках, а затем подошёл к окну.

— Прекрасный вид, — промолвил он. — Прекрасный и… всеобъемлющий. Отсюда видна и тропинка, и начало лужайки, и даже край коттеджа мисс Триммер... Интересная позиция для наблюдения, не правда ли, инспектор? Не для того, чтобы смотреть на птиц, а чтобы наблюдать за людьми.

* * *

На следующий день полковник Гриффин устроил неформальную беседу в гостиной, куда пригласил не только основных подозреваемых, но и второстепенных действующих лиц. В комнате пахло воском, пылью и старыми книгами.

— Друзья мои, — начал он, обводя всех отеческим взглядом, — я пригласил вас сюда не для того, чтобы кого-то обвинить, а чтобы восстановить цепь событий, звенья которой, уверен, хранятся в памяти каждого из вас. Мистер Нэд, — обратился он к коренастому садовнику, нервно теребившему кепку, — вы говорили, что возили старые горшки. Что это был за скрип? Опишите.

— Да это, сэр, левое колесо, — охотно, почти с облегчением, заговорил Нэд. — Ось погнута ещё с прошлой осени, когда на камень наехал. Скрипит оно так, что аж за душу берёт. «Эй-ей-ей», — словно плачет. Я уж и маслом поливал, ничего не берёт. Все в округе этот скрип мой знают.

Старик Граббл утвердительно закивал, а Эдгар Керзон мрачно заметил:
—Да, этот противный звук я слышал, когда шёл к дяде. Он резал слух, как всё здесь в последнее время.

Полковник кивнул и подошёл к окну, за которым расстилалось то самое высокое небо, теперь подёрнутое лёгкими облачками.

— Представьте себе, — продолжил он задумчиво, — человека, стоящего здесь. Человека, чьё сердце, как мы выяснили у лекаря, было слабым, а нрав — подозрительным. Он слышит знакомый скрип тачки Нэда, но в его взвинченном воображении это может быть звук подъезжающего экипажа с незваным гостем. Он видит в бинокль фигуру старика Граббла, но тень от шляпы и корзина в руках могут показаться ему чем-то иным… может, фигурой с чемоданом. Его сердце, бедное, изношенное сердце, начинает бешено колотиться. Он делает неверный шаг, спотыкается о ковёр… Падение, удар о массивный угол стола… и тишина. Печальный, но совершенно житейский конец человека, который сам отравил свой покой ядом собственных подозрений.

В комнате воцарилась глубокая тишина. Казалось, все присутствующие переводили дух. Но лицо полковника не прояснилось.

— Однако, — произнёс он, и в его голосе прозвучала нота сожаления, — есть в этом деле одна искусственная нота. Фальшивая струна, вплетённая в простую мелодию случая. Речь идёт об очках, которые были найдены, но не потеряны. И о бабочке, которую мисс Триммер не могла видеть на клумбах мистера Керзона со своего окна, ибо эти клумбы скрыты выступом дома. Мисс Триммер, дитя моё, — обратился он к девушке, и его взгляд стал необычайно мягким, — ваша любовь к брату, погибшему из-за финансовых махинаций мистера Керзона, известна. Ваш отец, аптекарь, подтвердил, как вы страдали. Не ваша ли рука, дрожа от обиды и желания видеть хоть какую-то справедливость, подбросила эти осколки? Не вы ли, увидев его бездыханное тело и почувствовав не торжество, а леденящую пустоту, решили, что его смерть должна выглядеть… значительной? Угрожающей? Чтобы мир понял, каким он был?

Сесилия Триммер вскочила. Слёзы, которые она сдерживала, хлынули потоком.

— Да! — воскликнула она, и её голос сорвался. — Да, это я! Я увидела его лежащим там, в траве, таким маленьким и жалким… а ведь он казался таким огромным и всесильным, когда губил Чарльза! И я подумала… я подумала, что нельзя, чтобы он просто упал и умер, как старая лошадь. Нет. Его смерть должна была значить что-то! Пусть все думают, что у него были враги, что его боялись, что против него что-то замышляли! Я схватила свои старые, разбитые очки из корзины с хламом, побежала к тропинке… Я ничего не планировала, это было безумие! Но разве это не справедливо? Разве его смерть от страха в собственном кабинете — не лучшая для него кара?

Полковник Гриффин тяжело вздохнул и подошёл к камину, прислонившись к его тёплой мраморной полке.

— Справедливость, дитя моё, — сказал он грустно, — редко является плодом нашей личной мести или нашего воображения. Чаще всего она является естественным следствием поступков, как жатва является следствием посева. Мистер Керзон посеял одиночество и подозрение — и пожал внезапный, одинокий конец. Ваша попытка приукрасить эту горькую истину почти посеяла семена настоящего преступления в душах других людей. Вы посмотрели на эту высокое небо и на земную тропинку и решили, что можете улучшить замысел Творца, добавив в него мелодрамы. Но жизнь, увы, прозаичнее и строже.

Он помолчал, глядя на угасающие угли.

— Дело закрыто. Смерть по несчастному случаю. А вам, мисс Триммер, я советую закончить ваш букет. Соберите его из простых, полевых цветов. Они не лгут. И поставьте его на окно — в память о брате, а не о том, кого ненавидели.

Шум деревьев за окном сливался в один непрерывный, убаюкивающий гул. Все расходились молча, каждый под бременем своих мыслей. А полковник Хорас Гриффин ещё долго стоял у окна, разглядывая тропинку в лесу, и думал о том, как легко самые светлые чувства — любовь к брату, жажда справедливости — могут, свернув с прямой дороги, завести нас в самые тёмные чащи лжи. И что единственный компас в таких случаях — это холодный, ясный свет простой, неприукрашенной правды, какой бы горькой она ни была.