Глава первая. СНЕГ

Бочаров Роман
Глава первая. СНЕГ
 
 Победовка стекала по горлу Уинстона Смита тёплой, маслянистой струёй, не принося ни удовольствия, ни даже желанного забытья.
Она лишь заглушала, как вата в ушах, постоянный фоновый шум существования.
Это было нужно, чтобы уснуть.
 У него так и не получилось заменить джин чем-то ещё, хотя теперь он мог себе это позволить, но он уже даже не пробовал добавлять в него корицу.
Вкус его жизни устоялся.
 В его небольшой комнате на верхнем этаже первого дома улицы Победы царил привычный холод. Зима.
 Сквозь щели в оконной раме пробивался свистящий звук, возможно, ветра, а возможно — звук уходящего времени.
 Уинстон сидел в кресле, все еще сжимая в руке пустой стакан. Он смотрел в окно. Бледное отражение его лица — лицо человека около пятидесяти с дряблой кожей и абсолютно пустыми глазами — отражалось от квадрата окна, закрытого портретом Большого Брата.
 Он любил Большого Брата.
 Эта мысль приходила по расписанию, как укол морфина. Она не была чувством. Это был факт, такой же неоспоримый, как таблица умножения.
Дважды два — пять.
 Внезапный стук в дверь был максимально противоестественным в этот час, но Уинстон даже не вздрогнул. Его нервная система давно отучилась реагировать на любые раздражители.
Как на физические, так и на эмоциональные.
 Неожиданностей не могло существовать в мире, где всё предопределено Партией и Большим Братом, а Уинстон любил его.
 Он медленно, с характерным скрипом позвонка, словно замерзшего в этом холоде, повернул голову. Секунду, другую он просто смотрел на массивную, выкрашенную дешевой краской дверь.
 Стук повторился.
 Мысленный Полицейский в его голове, ставший теперь не стражем, а коллегой, молчал. Раз он не бил тревогу, значит, визит санкционирован.
Возможно, проверка.
 Он встал, почувствовав, как ноют колени от долгого сидения, и открыл дверь.
 На лестничной площадке, залитой желтоватым светом лампы, стоял мальчик. Лет десяти, не больше. Его лицо было бледным, исхудавшим, в огромных глазах застыл животный ужас. Он кутался в потрепанную одежду, явно не по размеру. Но это было не главное. Мелкие белые крупинки таяли в спутанных волосах мальчишки.
Снег.
 Уинстон машинально протянул руку и дотронулся до мальчика, чтобы удостоверится и в его реальности, и реальности снега.
Снег в Лондоне? Погода, как и всё остальное, управлялась Партией. В бюллетенях уже месяц говорилось о «бодрящей, солнечной погоде Победы». Снег был аномалией. Ошибкой в реальности.
 — Пустите, — прошептал мальчик. — Они идут за мной.
 «Они» — это слово прозвучало в тишине коридора, как взвод курка. «Они» — это слово могло означать что угодно, и если бы разум продолжил эту мысль, то легко превращалось в «Мы», но логика, давно похороненная под слоями лояльности, дрогнула.
 Не страх за мальчика. Нет. Страх за себя. Открытая дверь, посторонний, этот внезапный снег — хаос. А хаос привлекает ненужное внимание.
 — Войди, — глухо сказал Уинстон, отступая в тень.
 Мальчик прошмыгнул внутрь. Уинстон быстро закрыл дверь, щелкнув замком. Когда он обернулся, мальчик уже стоял посреди комнаты, дрожа мелкой дрожью.
 — Вы Уинстон Смит, — сказал мальчик, и это не было вопросом.
 — Да, — тем не менее ответил Уинстон.
 — Я знаю Вас. Вы работали в Отделе Записей. Вы изменяли прошлое.
 Сердце Уинстона, этот старый мешок с кровью, на мгновение остановилось. Никто не говорил таких слов. Их не помнили.
 — Прошлое не изменяемо, — автоматически, как молитву, произнес Уинстон. — Оно существует только в архивах и в человеческой памяти.
 — Вы изменяли газеты, — настаивал мальчик. — Вы изменяли записи про события и людей. Например, про человека по имени Джонс. Артур Джонс.
 Имя ударило, вызвало вспышку воспоминаний. Белый лист бумаги. Карикатура. Статья о коррупции в старой газете. Он стирал это имя. Стирал долго и тщательно.  Это было долгой и сложной работой, но он справился.
 — Я не помню, — сказал он голосом, лишенным всяких интонаций.
 — Он был моим отцом, — сказал мальчик, и его голос дрогнул. — Ты его стёр.
 Наступила тишина, которую нарушал только свист в окне. Уинстон смотрел на этого призрака из прошлого, которого не могло быть. Ребёнок «несуществующего» человека.
Невозможно.
 — Они стёрли всех остальных, — быстро сказал мальчик. — Маму. Сестру. Меня тоже ищут. И я нашёл тебя. Они показывали мне статью, где стояло твое имя. Я запомнил.
 — Снег, — вдруг сказал Уинстон. — Откуда снег?
 — Не знаю. Он идет уже неделю.
 — Они тебя найдут и здесь, — сказал Уинстон. Это был не вопрос, а констатация.
 — Да. Но я пришел сказать тебе, что я был. И мой отец был. И мама. И сестра. —      
 Мальчик заплакал. — Мы все были.
 «Был». Не «существую», а «был». Ребёнок понимал грамматику новояза лучше любого члена Внутренней Партии.
 На улице послышался хорошо знакомый, но леденящий душу звук — сирена. Жёлтый луч прожектора скользнул по стенам комнаты, пройдя сквозь изображение Большого Брата, на миг осветив два бледных лица: лицо старика, который мог изменять прошлое, и лицо мальчика, который не имел будущего.
 Уинстон сделал шаг к грубо сколоченному шкафу, выдвинул нижний ящик. Внутри лежало одно старое шерстяное одеяло.
 — Лезь, — сказал он мальчику, указывая на узкую кровать у стены. — Под кровать. Лежи тихо и молчи.
 В его голосе не было ни жалости, ни отваги. Это был не бунт. Бунт был невозможен. Лишь техническое исправление ошибки реальности. Ошибки присутствия сына человека, которого никогда не существовало.
 Парнишка юркнул в темноту под кроватью. Уинстон набросил на нее одеяло, скрыв его от посторонних глаз. Затем он сел в свое кресло, взял в руки пустой стакан и уставился в стену, выровняв дыхание.
 Он любил Большого Брата.
 И если бы сейчас Полиция Мысли пожелала заглянуть в его душу, то не нашла бы там ничего, кроме любви и молчаливого одобрения.
 Но снег?
 Где-то в подкорке, в самой глубине, куда не доставал даже свет прожекторов Полиции Мыслей, тихо падал снег вопреки всем прогнозам, директивам и бюллетеням.
 Уинстон знал, что это просто ошибка. Помарка. Что завтра снег будет исключен из реальности, или реальность будет соотнесена со снегом, это уж как захочет Партия. Он знал, что она никогда не ошибается, что решения ее неоспоримы, правильны и вечны.
 Стук в дверь прервал ход его мыслей. На этот раз был тяжелым и уверенным. Уинстон медленно поднялся, чтобы открыть. В его пустых глазах не было ничего, кроме любви.
 Любви к Большому Брату.
Роман Бочаров.
2025.