Одноклассники

Много лет назад, ещё во времена Союза, Григорий работал сварщиком в Новгород-Северском, ближайшем украинском городке, на заводе стройматериалов. Сейчас для оформления досрочной пенсии ему не хватало двух с половиной лет горячего стажа. До и после армии в общей сложности около трёх лет он проработал на том заводе. Григорию хотелось быстрее получить документы со старого места работы. К тому времени, когда он собрался за документами, автобусы из России в Новгород-Северский ходили нерегулярно. Свою машину он поставил на ремонт, поэтому пришлось взять автомобиль зятя, гостившего у них с семьёй.
На  границе к нему никто особо не придирался. До поездки он волновался, что будут задержки на украинском КПП, но, как ни странно, украинские пограничники, осмотрев документы, машину, взяв фиолетовую банковскую бумажку, вложенную в права, отпустили его с миром. На душе у него стало как-то теплее потому, что Украина встречала его без злобы. Светило яркое осеннее солнце, желтели заросшие бурьяном поля. Дорога позволяла включить пятую передачу. Мотор приятно урчал. Григорий любил дорогу, любил что-то вспоминать, о чём-то думать дорогой. Вот и сейчас в памяти его всплывали воспоминания. Вспоминались школа, друзья, детские годы.
Самым лучшим другом его был Витька Жуков из соседней украинской деревни. В той деревне школы не было, и дети ходили учиться к ним. Ходили по узкому мостику через речку, по которой и проходила условная в те годы граница. Поначалу вспоминались детские проказы. В восьмом классе мало кто учился хорошо, но больше всех прогуливал и получал двоек его друг Витька. Узнав, что их классная учительница решила навестить Витькиных родителей по поводу неудов, друзья-одноклассники решили сделать ей сюрприз. Гриша с Витькой подпилили столбики и настил у моста через реку, ближе к украинскому берегу, привязали к столбам верёвки, чтобы завалить мостик. Операция по сваливанию классной учительницы в реку прошла тогда «на ура». Гриша с Витькой давно замёрзли сидеть в воде, спрятавшись в прибрежных камышах. Наконец, важная, пышная женщина с журналом и тетрадками осторожно ступила на узкий мостик. Она почему-то остановилась на середине моста, что-то разглядывая в воде, потом выпрямилась и стала смотреть в сторону деревни, где жил Витька. В нескольких метрах от берега доски из-под её ног вдруг дернулись в сторону и завалились. Сама она, истошно вскрикнув, взмахнула руками, выпустила из рук журнал с тетрадками и плюхнулась в воду. Хотя виновных в этом происшествии так и не нашли, на следующий день Витиных и Гришиных родителей вызвали в школу, за что им тогда сильно досталось обоим.
Выключив радиоприемник, который уже перестроился и начал бормотать новости на украинском, Григорий вспомнил, как однажды Витька помогал ему спасать детей из охваченного пламенем соседского дома. Тогда их поступок отметили в школе грамотами. Соседи потом часто передавали через Гришу ягоды, варенья родителям Витьки. Вспомнилось, как ранней весной Витька спас девочку из его деревни, попавшую в полынью. Девчонка эта потом вышла замуж за Витькиного младшего брата и уехала с ним в Новый Уренгой.
И радости, и горести они всегда делили вместе. После школы оба друга пошли в одно училище в Новгород-Северском, где потом устроились на одну работу — газоэлектросварщиками на завод стройматериалов. В Новгород-Северском друзья жили в общежитии. Подружились там и стали ухаживать за двумя сестрами. Григорий встречался с Оксаной, а Витька — с её младшей сестрой Мариной. Оксана была родом из Витькиной деревни и в начальных классах ходила в ту же школу, что и ребята, пока родители её не переехали в Новгород-Северский. Однако вскоре обоих друзей призвали в армию. Крайне редко такое бывает, но оба оказались в одной части, в одной роте.
Служили они в Забайкалье. В армии друг за друга стояли стеной, и «деды» их никогда не трогали. Оксана первое время писала письма, а потом вдруг перестала. От Виктора Гриша узнал, что подруга его выскочила замуж за какого-то приезжего мужика и уехала с ним в Тюменскую область.
После армии они снова вернулись на прежнее место работы. Часто встречаясь с другом, Григорий ближе познакомился с его двоюродной сестрой Галей. Она была младше ребят на четыре года. Галина с детства росла в этом старинном древнерусском городе. Она устраивала для брата и его друга импровизированные экскурсии по городу. Водила в монастырь, старинные храмы, рассказывая там им об истории Древней Руси. До армии Григорий не обращал внимания на такую малолетку, а после армии понял, что она ему очень нравится. Стали чаще свободное время проводить втроём.
Через некоторое время на работе случился конфликт с начальством по какому-то незначительному поводу. Обоим друзьям пришлось уволиться. Григорий вернулся сначала в родную деревню — к родителям, а потом устроился на работу в своём райцентре на юге Брянской области, где ему дали комнату в общежитии. Виктор остался на Украине.
Галина к тому времени окончила школу и поехала учиться в техникум в райцентр, где жил Гриша. Молодые стали снова встречаться, а вскоре Григорий и Галина поженились. Виктор женился на Марине, сестре Оксаны, с которой встречался до армии. Оба друга были дружками на своих свадьбах. Потом стали встречаться реже — появились дети, хлопот прибавилось.
Всё это Григорий вспоминал дорогой, пока ехал от границы до Новгород-Северского.
От кордона до места ехал меньше полутора часов. Машину оставил недалеко от проходной. И проходная, и корпуса предприятия почти не изменились за два с лишним десятилетия, только все стало старым, обшарпанным, обветшалым. Григорий как бы перенесся в далёкие восьмидесятые годы.
В отделе кадров пришлось надолго задержаться. Кадровичка неспешно несколько раз сходила в архив, подбирая нужные для него документы. Это была старая работница, Мария Тимофеевна, которая помнила Григория с восьмидесятых годов. Она много расспрашивала его о семье, о работе, сетовала на то, что теперь нет никаких связей с соседней областью, а на Брянщине у неё дочь, внуки. Все сведения о работе, связанной с профвредностью, не удалось сразу полностью восстановить. Нужные документы обещала подыскать на следующий день. Григорий уже начал собираться ехать домой, когда в дверях вдруг появилась женщина лет сорока пяти.
— А, Оксана… Заходь… — увидев её, проговорила пожилая кадровичка.
«Оксана?! Неужели?.. — молнией промелькнуло в голове Григория. — Сколько лет прошло. Неужто она?» Он вглядывался в изменённые временем черты такого знакомого с юности лица: высокий лоб, красивые карие глаза с миндалевидным разрезом, вскинутые над ними тонкие чёрные брови, широковатые скулы.
— Здравствуй! Сколько лет прошло… — Оксана подошла к столу, за которым сидел Григорий. Такие знакомые, правильно очерчённые губы её растянулись в широкой улыбке, а углы глаз залучились мелкими морщинками. Григорий молчал. — Не узнал? Баба Маша случайно встретилась и сказала, что ты приехал. Вот я и зашла.
— Здравствуй, Оксана, — ответил, наконец Григорий.
Мария Тимофеевна собрала лежавшие на столе журналы и перенесла их на другой стол.
— Оксанка, седай. Або, може, чайку попьём?
— Попьём, — согласилась Оксана и села напротив Григория.
Григорий засмотрелся на знакомое и такое любимое в юности лицо. Оксана открыто улыбалась ему, Григорий тоже отвечал ей улыбкой.
— Ну, коли чай пить, тоди ийдите в подсобку, чайник вже поставила, — сказала Мария Тимофеевна.
Через тёмный коридор они зашли в подсобное помещение. На маленьком столике шипел электрический чайник. Оксана положила на стол цветной полиэтиленовый пакет.
— А вот тут чай… Домашний.
— Какой домашний?
— Домашний, травяной. Ну, Гриш, рассказывай. Как ты? Как Галя? Как детки?
— Да все как обычно. Приехал за бумажками для досрочной пенсии. Почту долго ждать, решил напрямую… Ты-то как? Вернулась из своей Тюмени, не грустишь?
— Грущу, — продолжая улыбаться, ответила Оксана. — Как видишь, вернулась, и давно. Только не из своей, а из вашей Тюмени. Как Олесю родила, так со своим и развелась. Гулять он начал… Грустить? Чего грустить-то? С Олеськой не загрустишь!
— У матери живёшь?
— Нет, я со своим углом от комбината.
— Замужем?
— Хватит, уже сыта.
В подсобку зашла Мария Тимофеевна.
— Вода вже вскипела… — засуетилась пожилая кадровичка, расставляя чашки и заварной чайник. — У нас тут, Гриша, надбавки зъявилыся. Киев вырешив стину робиты, вот и пишли замовлення на завод…
— Какую стену?
— Как яку? На кордоне, вдоль границы братних народив… А ты щё, не знав? У вас, шо, ничего не чуты про цэ, про цю стину?
— Слышали. Известно, что разговор был, но я не знал, что у вас так всё быстро решится.
— А решили всё деньги… — вмешалась в разговор Оксана. — Говорят, что американцы, а может немцы, будут проплачивать строительство этой стены. Вот зарплаты и подняли. Хорошо подняли.
— Да, добре пидняли, — подтвердила кадровичка и потянулась за чайником.
Заварили чай. Мария Тимофеевна взяла себе пакетик обычного чёрного чая, а Оксана себе и Грише заварила свой, домашний. Григорий достал из сумки коробку конфет, приготовленную для кадровички, развернул несколько бутербродов с салом.
— Шо, и порося дома е? — улыбнулась Мария Тимофеевна.
— Е, а як же! — ответил ей с улыбкой Григорий.
— О, цэ по-нашему.
— Как по-вашему, так и по-нашему! — откликнулся Григорий.
Оксана тоже заулыбалась. Пока заваривался чай, Григорий всё смотрел и смотрел на Оксану, сидевшую напротив него. Он задумался, и снова его охватили воспоминания. Тёплые тёмные июльские ночи. Вспомнил, как они скрытно от всех уходили или уезжали далеко за город, в поле, чтобы ночь проводить где-нибудь в скирде. Жаркие тёмные ночи…
— Ну, чого мовчишь, Григорий? Рассказывай, — подняв длинные чёрные ресницы, посмотрела ему в глаза Оксана.
У Григория перехватило дух от воспоминаний. Оксана налила ему своего чая, открыла коробку конфет. Вначале Григорий начал что-то рассказывать о семье, потом сказал несколько слов о работе, о своих планах. Мария Тимофеевна быстро выпила свой стакан чая, закусив небольшим ломтиком сала с хлебом, а Оксана и Григорий долго ещё сидели за столом. Григорию всё казалось, что он много и подробно рассказывает Оксане о себе, затем начал вспоминать встречи с Оксаной, не стесняясь пожилой женщины, которая была здесь рядом. Однако на самом деле Григорий и Оксана сидели друг против друга и молчали. Оксана уже третий раз подливала свой чай Григорию, и он стал ощущать, что начинает как бы хмелеть от напитка — быть может, даже сильнее, чем от самогона.
«Вот так встреча… Надо же так разволноваться!» — думал Григорий.
Вдруг Мария Тимофеевна вскрикнула:
— Вже шоста годына! Час до дому йти. Сидять и мовчать. Що це за зустрич? Горазд мовчки сидеть. Человеку ще до дому треба йихаты. Давай, Оксанка, провожай!
Григорий тяжело встал и немного пошатнулся. Он невольно потянулся к Оксане, обнял её, крепко стиснув в своих объятиях.
— Правда, пора мне, Оксана… Но я ще… Мне ещё надо будет…
— Григорий, ще прийиде за документами, — договорила за него кадровичка, пытаясь ускорить процесс расставания и своего ухода с работы. Она всучила Григорию его сумку, положила туда подготовленные бумаги.
Гриша и Оксана молча пошли по коридору, взявшись за руки. Когда подошли к двери, Оксана достала из бокового кармана блестящую авторучку.
— Возьми, Григорий, — сказала она ему. — Это, так сказать, на память. Нас тут стали этим кое-кого обеспечивать. Это рабочий… Говорят, что Чернобыль только снаружи дремлет, а так-то может в любой момент рвануть. Никому этот чёртов Чернобыль не нужен, кроме чёрного черта да и заокеанских друзей наших.
— Так это что, дозиметр?
— Да, да, дозиметр. И дай Бог, чтоб не понадобился, — как-то криво улыбнулась Оксана. — Ну, поцелуй, что ли…
Их губы слились в долгом поцелуе. Поцелуй закончился, когда в другом конце коридора послышался чей-то кашель.
— Я чекала тебэ, я ждала тебя, чекала и ждала, ждала и чекала, — чуть слышно шептала Оксана.
— До… Прощай! — Григорий, открыв дверь, шагнул из тёмного сырого коридора в светлый теплый вечер.
Он вышел. Прошёл по территории завода, собираясь обогнуть здание проходной, и тут до него донеслись какие-то крики и звон стекла. Чуя что-то недоброе, он ускорил шаг. За углом он увидел небольшую группу людей вокруг его машины. В это мгновение один из них, стоявший к нему спиной, замахнулся трубой и с треском опустил её на крышу новенькой «Лады». Вторым ударом было разбито заднее стекло. Стоящий рядом парень визгливо вскрикивал:
— Геть, геть москаля, геть поганця!
— Москаляку на гиляку! — завопил второй мужик, с бритой головой и чубом на макушке.
Григорий бегом кинулся к орудовавшему трубой мужику и, подбежав сзади, в момент очередного замаха вырвал у него из рук трубу. От неожиданности тот качнулся, резко разворачиваясь. Григорий в озлоблении замахнулся на мужика трубой, тот инстинктивно поднял над головой руки и истошно завопил:
— Ты! Стой!.. — А потом на выдохе тихо спросил: — Цэ ты?!. Григор?! Так хиба цэ ты?
Труба описала в воздухе дугу над головой мужика и застыла в неопределённом положении. Остальные, увидев хозяина автомобиля с грозным орудием, попятились. Мужик, недавно разбивавший его машину, стоял с жалко поднятыми вверх руками и снова повторил вопрос:
— Григор, та хиба цэ ты? Хиба цэ… Это твоя?
В обрюзгшем мужике с отвислым пузом, с морщинистым небритым лицом и лысой головой с чубом Григорий с трудом узнал Витьку — лучшего друга своего детства и юности, о котором вспоминал дорогой. Григорий, раздосадованный, отбросил трубу и молча подошёл к Виктору.
— Х-хиб-ба… — процедив сквозь зубы, он наотмашь ударил ладонью Виктора по щеке. Тот отшатнулся от удара.
— Григор, ну так шо ж ты не пидзвонил? — прикладывая руку к щеке, тихо проговорил Виктор.
— Ты зато пидзвонил, зятёк!
Второй удар апперкотом пришёлся под ребра. Потом он схватил Виктора двумя руками за куртку и резко толкнул его на машину. За спиной у того хрустнуло разбитое стекло. Под ногами тоже все хрустело от разбитого вокруг машины стекла. К ним незаметно подошел местный полицейский.
— Ну, шо тут у вас? — поинтересовался служитель порядка.
— Та симейна справа… Бачишь, два зятя зустрились. Одын ось москаль… — откликнулся один из мужиков.
Полицейский ещё раз демонстративно посмотрел на номер машины с российским флажком и регионом «77», улыбнулся и проговорил:
— Та вижу, шо москаль… Не фиг заезжать куда не треба… Сами разбирайтесь, коли у вас тут семейное… Кордон проезжав? Документы в порядке? — обратился он к Григорию.
— В порядке… — не поворачиваясь в сторону полицейского, ответил Григорий.
— Ну и добре… Так шо, товарищ россиянин, зйиздив? Добре зйиздив? — с откровенной улыбочкой снова обратился он к Григорию, но тот ничего не сказал, а полицейский медленно развернулся и пошёл мимо проходной дальше по улице.
Григорий уже давно отпустил куртку Виктора, а тот стоял, опершись о крышу разбитой им машины, и тяжело сопел. Он пытался зажать порезанную о стекло левую кисть в кулак, между пальцев которой сочилась кровь.
— Та хиба ж я знав, шо цэ твоя? Гриш?! — с каким-то упреком проговорил Витька. — Ну, выбачай, а? Пробач мени вже, будь ласка… — продолжал он бормотать, обращаясь больше к себе, чем к Григорию.
— Дуй от меня подальше, выбачайка! — почти не раскрывая рта, полушёпотом ответил Григорий.
Он оттолкнул Витьку от машины, напоследок резко пнув его в зад ногой. Витька споткнулся и чуть не упал, а потом, как-то сутулясь, пошёл куда-то по улице, дальше от проходной. Остальные мужики, удовлетворённые увиденным, тоже стали расходиться. Григорий остался один со своей разбитой машиной. Ему ничего не оставалось, как убрать из проема лобового окна остатки битого стекла, стряхнуть битое стекло с торпеды, с сиденья и ехать.
Ехать на машине без лобового, заднего и боковых надо было не спеша. И только теперь, когда он сел за руль разбитой машины, после всего произошедшего, на него навалилась какая-то слабость: стала кружиться голова, немного подташнивало. В то же время Григорию казалось, что всё случившееся в течение последних нескольких минут его не сильно взволновало. Он старался с помощью глубоких дыхательных движений бороться с тошнотой и головокружением, сосредотачивая внимание на вождении автомобиля. В свое время все родственники предупреждали его о том, что может случиться всякое, что лучше не ездить, а послать запрос через юриста официально по почте. «Да вот я и получил это «всякое», — думал Григорий.
Он поехал медленно, то на второй, то на третьей скорости, по немноголюдным улицам когда-то бывшего для него таким родным городка. Некоторые прохожие останавливались, смотрели ему вслед, некоторые показывали на его разбитый автомобиль пальцем. Ему казалось, что все они улыбаются. А может быть, они и действительно улыбались? Потом ему послышался женский смех, казалось, что он шёл откуда-то сзади. Он представлял, как украинские пограничники тоже, не скрывая улыбок, будут нагло смотреть на него и его изуродованный автомобиль. Что его ждало дома, он просто не мог себе представить, потому что послезавтра зятю с семьей надо было возвращаться в Москву.
Григорий уже далеко отъехал от города, когда вдруг заиграла музыка — шёл вызывающий звонок на мобильный телефон.
— Гриша, это ты? — в телефоне звучал голос Оксаны.
— Оксана? Откуда ты знаешь номер телефона?..
— Та у бабы Маши взяла твой номер… Просто она ушла, а я… Я хотела тебе сказать про Олесю. Я не хотела при чужих. Ты далеко уехал?..
Григорий остановил машину, заглушил мотор.
— Нет, я вот выехал.
— Тогда…
— Чего?
Оксана некоторое время молчала, а потом спросила:
— Может, приедешь? А то вдруг чего… На проходной дед Степан сидит, он до утра… Так у тебя ж пропуск е. И пропуск есть, и он тебя помнит.
— Олеся? А что с Олесей?
На том конце молчали.
— Ведь я же её вскоре, когда ты…
Связь оборвалась. Григорий набрал номер, с которым только что говорил:
— Оксана, что случилось? Что с ней? Что с вами?
— Гриша, всё нормально. Просто Олеся уезжает. — Оксана замолчала. Наступила пауза.
— Что? Что-то случилось? Куда уезжает?..
— Приезжай, приезжай… — тихо прошептала последние слова Оксана. Связь оборвалась.
Через некоторое время снова зазвучал телефон:
— Прийидь, прийидь… — послышался в трубке шёпот Оксаны.
Григорий молчал.
— Прийижджай. Я буду чекаты тебе! Я буду ждать тебя. Приезжай…
Какая-то непонятная сила заставила его резко включить зажигание. Уже не стало тошноты, головокружения, тяжести в теле тоже не было — было одно желание. Ему казалось, что он точно понял, чего хочет. На несколько секунд задержался над мобильным телефоном — написал сообщение жене: «Галина, машина сломалась, но несерьёзно. Могу задержаться». Потом Григорий рванул, развернул автомобиль на пустой дороге. Быстро разогнался до пятой и помчался назад. Навстречу подул сильный ветер, вокруг всё зашумело. Салон продувало насквозь, внутри машины завыло, заревело, из заднего окна и из боковых посыпались осколки стёкол. Его шевелюра и одежда трепетали на ветру. Хорошо, что плотно сидевшие очки прикрывали глаза.
Григорий любил ветер. Он снова вспомнил, как таким же солнечным сентябрьским днём он на мотоцикле уезжал за город с Оксаной. От сильного прохладного ветра стало знобить. «Ну и что? Ну и что? Один раз живём!» — как осколки по асфальту, сыпались мысли в его голове.
Григорий поставил машину на прежнее место. Дед Степан, вахтёр, знакомый ему ещё с восьмидесятых, ухмыльнувшись, кивнул ему на пропуск. Григорий быстро прошёл тёмный коридор, открыл подсобку. На месте Марии Тимофеевны сидела Оксана, а рядом — тоже… Оксана, только моложе лет на двадцать.
— Григорий, прости. Прости, что вернула… Это Олеся. Знакомьтесь… — немного смущенно проговорила Оксана.
— Здравствуйте, дядя Григорий.
— Здравствуй.
Наступило долгое неловкое молчание. До Григория вдруг стало доходить, в каком нелепом положении он оказался. Ему почудилось, что окружающим слышно не только его дыхание, но и его мысли. В висках у него застучал пульс. В это время у девушки пискнул телефон, она быстро ответила на СМС.
— Ну, что… — неопределенно сказала Оксана.
— Может, чаю? — обратилась ко всем Олеся. Она улыбнулась Григорию точно такой же щедрой улыбкой, как и её мать. И снова его захлестнули воспоминания…
— Гриш, ты извини, просто Оксанка завтра рано… Короче, сегодня ночью уезжает. Ты далеко отъехал?
— Да так…
— Как? — улыбнулась Оксана
— Как и ожидал… — задумавшись, непроизвольно ответил Григорий.
— А как ожидали? — спросила Олеся.
— Ожидали, как моска;ли, — неумело отшутился Григорий.
— А як моска;ли зубы скалят? — попыталась парировать Оксана. Однако Григорий стал вдруг серьёзным и нахмурился, вспоминая о машине.
— Клубничку любите? — спросила Олеся. И какие-то лукавые искорки блеснули у неё в глазах.
— Какую клубничку? — Григорий после паузы поднял свои глаза, в которых читалось удивление.
— Ну да… Вот клубничка! — Она достала банку варенья и, продолжая улыбаться, начала расставлять чашки.
— Гриша, прости, но… — Григорий молчал. — Олеся собирается поступать в институт, а там начинаются подготовительные курсы. Сегодня ночью она уезжает, надолго уезжает…
— В Киев, — уточнила Олеся, разливая заваренный в чайнике чай.
Григорий обратил внимание, как она это произнесла. Если «в» она произнесла так же, как и его земляки, — что-то среднее между «у» и «в», — то «Киев» у нее звучал мягче: что-то ближе к «Кыев».
— Домашний чай? — спросил Григорий, тогда как самому уже захотелось спросить: «А я здесь при чём? Она едет в „Кыев“, а я куда? Вот, приехал, а зачем и почему я здесь? И зачем вся эта поездка?» — вертелись в его голове вопросы.
— Да, а что?
— Что? — переспросил Григорий.
— Да, домашний чай, почти такой же, как и с бабой Машей заваривала.
— Просто мне показалось, что после него голова кружилась.
— Да?! Только не подумай, что конопля или еще какая-нибудь ядрёная травка! — усмехнулась Оксана, а потом с улыбкой добавила: — То наши травы, с огорода: мелисса, душица, мята, чабрец, смородина, малина, вишня… ну, хмеля немного, берёза… Мы сами так всегда пьем. Ты же должен помнить.
— И берёза? Лист?
— Березы немного. Лист и почки.
— Да, у меня бабка тоже раньше травы собирала, тоже когда-то заваривали, пили, только в последний раз у тебя, наверное, крутая заварка была.
— Хорошо, давай поменьше налью. Як хочешь… Я ж не тильки на чай звала. — Она подняла свои высокие брови, лицо её стало серьёзным. — Олеся, Олеся, сидай! Чуешь?
— Олеся… — почему-то автоматически проговорил Григорий.
— Та чую… — Девушка села между матерью и Григорием и стала смотреть на мать. Григорий не понимал, что происходит.
— Гриш, а ты пей…
— Так… не на чай, сказала же… — отхлебнув, попытался он вставить своё слово.
— Так. Так… Ты наверняка думаешь про Галину, як вона там…
— Там, тильки там, тильки там… Дэ нас нэма-а, — вдруг попыталась, шутя запеть Олеся.
— Олеся! Мовчи! — одёрнула дочь Оксана.
Девушка насупилась. Наступила долгая напряжённая тишина.
— Олеся… — нарушила молчание Оксана. — Цэ твий батько. Это твой отец, Олесю. — И снова наступила напряженная тишина.
Григорий выдохнул, потом шумно втянул в себя горячий травяной чай. Потом крякнул и уставился на Олесю. Ему показалось, что девушка так же, как и он, была шокирована услышанным: она вся сжалась, лицо напряглось, глаза опустились вниз, ресницы вздрагивали. Никто не хотел говорить. Девушка поднесла руку ко лбу, намереваясь, наверное, подпереть рукой голову, но в это мгновение зазвонил её мобильный телефон.
— Саша?.. Саша, я зараз, сейчас… — жестом показывая, что собирается выйти. Она быстро поднялась и вышла в коридор, а после, очевидно, на улицу, хлопнув дальней железной дверью.
Григорий молчал. Оксана, вся очень сосредоточенная, тоже молчала. Григорий молча допил свой чай, затем жестом показал, что хочет ещё. Оксана наполнила его чашку, глубоко вздохнула и начала:
— Просто, когда тебя забирали, у меня была задержка. После тебя. Ты помнишь? — Она как бы украдкой подняла на него свои большие карие глаза с вспорхнувшими вверх бровями. — Помнишь?..
Григорий глубоко вздохнул и отхлебнул чай.
— Почему не сказала? Дура была… Думала, что не поверишь, думала, что ты подумаешь, что я хочу тебя захомутать… А ты скорей за своим Витькой, только чтоб с Витькой, да чтоб не в Афган… Не знаю, почему не сказала, почему не написала… — Григорий поднял на нее усталые серые глаза. — Гриш, правда не знаю, не знаю, почему… почему всё вот так… — продолжала уже скороговоркой Оксана. — Просто не знаю, и всё.
— А потом? — вдруг спросил Григорий.
— А потом ты не ответил, думала, что забыл, и вообще…
— Так чего же не дождалась, если уж…
— Потому что, говорю, думала, что у тебя все несерьёзно было со мной.
— А потом? — повторил Григорий.
— А потом… Потом этот инженер с севера… Он вообще не с севера. Западенец он, работал там третий год, с женой развёлся.
— Знайшли шось общее? Мову? — горько улыбнулся сам себе Григорий.
— А куда мне было деваться?
— Хм… А мать, отец?
— Они б не поняли, та и не могла я с ними обсуждать всё это, даже сестре не говорила.
— А потом?
— Ну шо ты все со своим «потом»?.. Потом-потом… Не могла я в девках тогда рожать… Вот и всё «потом»! — насупилась Оксана.
Григорий смотрел куда-то в чашку и продолжал пить.
— А этот инженер с севера чего только не обещал: и квартиру на юге, говорил, купим, и дедушкину виллу в Карпатах обещал, и говорил, с высшим мне поможет… Только когда живот полез наверх, стал другим, бегать стал по бабам, а как родила — подал на развод, а я оказалась с малышом в общаге. Вот и всё «потом».
В это время в комнатку неслышно вошла Олеся, она подняла руку, привлекая внимание:
— Дзвонив Олександр, сказав, що в Чорнобыли трапилася велика авария, ще бильше, ниж у висимдесяты. Зараз будэ передано терминовэ повидомлення.
— Чего? — спросил не сразу понявший Григорий.
— Чуетэ? — Олеся подняла вверх свой телефон.
Откуда-то с улицы еле слышно было какое-то завывание, похожее на вой сирены. Чаепитие пришлось прервать. Олеся включила на телефоне новостной канал, в котором диктор зачитывал срочное сообщение о подробностях катастрофы. Вышли по двор. На улице совсем стемнело. Небо заволокло густыми тучами. Где-то вдали, в центре города, действительно периодически выла сирена.
— Мамо, цэ кинець?
— Ни, это только начало, — почему-то совершенно спокойно ответила Оксана, как будто она действительно что-то предвидела.
— Ой, что это?! — испуганно спросила Олеся. — Какой-то серый снег идёт…
Олеся подставила свои ладони, и на них упали какие-то мелкие серые обрывки, которые в темноте можно было принять за снег. Но это был не снег. В кармане у Григория запищал дозиметр.
— Да вот и подарок твой проснулся. — Грустно улыбаясь, он полез в карман.
— Когда-нибудь всё равно всё кончается, — сказал подошедший к ним дед Степан.

07 февраля, 2019 г.