Замерзшее Солнце

Над городом, выкрашенным в цвета вечной зимы — серой свинцовой грязи и белого, жёсткого снега, — висело небо. Но оно было пустым. Не просто беззвёздным или затянутым облаками, а каким-то мёртвым, немым. Казалось, за ним больше ничего нет. Ни света, ни глубины, ни того, кто мог бы смотреть на землю с недосягаемой высоты.
Старая Аглая, которая почти всю жизнь проводила у окна своего подвального жилища, называла его «холстом без художника».
— Раньше, — шептала она, протирая запотевшее стекло, — даже в самый лютый мороз чувствовалось Тёплое Око. Оно могло быть суровым, могло карать, но оно было. Его тяжёлая тень придавала форму нашему страху и оставляла надежду на то, что наши молитвы услышаны.
Она замолкала и долго смотрела вверх, будто всё ещё ждала, что за серой пеленой проступит знакомый свет.
— А теперь… Кому мы говорим?
Никто не отвечал.
Люди продолжали шептать молитвы, креститься перед пустыми алтарями, зажигать свечи в промёрзших храмах. Но слова больше не приносили облегчения. Они поднимались к потолку, растворялись в холодном воздухе и оставались там невысказанными. Священники служили по привычке, хотя некоторые уже не произносили последних строк молитв. В храмах становилось всё меньше людей. Те, кто ещё приходил, сидели неподвижно, опустив головы, словно боялись поднять глаза и окончательно убедиться в том, что небо пусто.
Молодой Симон, единственный сын мясника, однажды вышел на центральную площадь. Там, где когда-то стояла величественная статуя Блюстителя, теперь возвышался голый каменный постамент. Саму статую снесли ещё в прошлом веке, но место её по-прежнему считалось священным. Даже снег вокруг основания никто не решался убирать.
Симон остановился и поднял голову. Солнце едва виднелось над крышами. Бледный диск висел низко, не давая ни света, ни тепла. От него не отбрасывали тени даже самые высокие здания.
«Он не спит, — подумал Симон, вспоминая старые притчи о божественном сне. — Если бы Он спал, мы могли бы ждать Его пробуждения. Мы бы берегли очаги, растили детей, чинили крыши и верили, что однажды наступит весна».
Но надежда на пробуждение давно казалась ему детской выдумкой.
Симон чувствовал это всем существом: всё изменилось не тогда, когда Он уснул. А когда Он исчез.
Не было ни грома, ни раскола небес, ни последнего знамения. Никто не услышал голоса, никто не увидел уходящего света. Просто однажды утром люди проснулись и обнаружили, что привычная сила, которая прежде удерживала их веру, исчезла. Они всё ещё смотрели вверх, но больше не чувствовали притяжения. Их молитвы потеряли адресата, а страх — того, перед кем можно было склонить голову.
Сначала люди пытались объяснить случившееся. Одни говорили, что это испытание. Другие — что человечество наказано за свои грехи. Нашлись и такие, кто утверждал, будто Бог отвернулся лишь на время. Но годы шли, зимы сменяли друг друга, а небо оставалось таким же пустым. Постепенно даже самые набожные перестали спорить. В конце концов спорить было не с кем.
Симон сжал кулаки. Он вспомнил мать, которая по вечерам делила последний кусок хлеба на троих, стараясь незаметно отдать ему больше. Вспомнил отца, который каждое утро открывал мясную лавку, хотя покупателей почти не осталось. Тот всё ещё приходил на работу, раскладывал на прилавке пустые крюки и подолгу смотрел на них, словно пытался вспомнить, ради чего когда-то начинал своё дело.
«Если бы Бог был, Он бы видел всё это», — подумал Симон.
Он опустил глаза. У его сапога лежал маленький цветок, пробившийся из-под снега возле постамента. Тонкий стебель почернел от мороза, лепестки съёжились и прилипли к земле. Симон поднял его, осторожно коснулся холодных листьев, но они рассыпались у него между пальцами.
— Это не просто безразличие, — произнёс он. Его слова тут же растворились в морозном воздухе. — Это отсутствие.
Он посмотрел на солнце. Тусклый диск по-прежнему висел над городом.
«Оно есть на небе. Его место обозначено. Но оно не светит, не греет, не меняет ничего вокруг. Разве можно назвать его солнцем?»
Ветер погнал по площади сухую снежную пыль. Где-то за домами хлопнула ставня, и звук показался Симону неожиданно громким. Он оглянулся. На площади никого не было. Только пустой постамент, заснеженные ступени и окна домов, за которыми люди пережидали очередной бесконечный день.
Возможно, страшнее всего было даже не то, что Бог исчез. Страшнее было привыкнуть к этому. Перестать ждать ответа, перестать поднимать глаза, перестать спрашивать, за что выпали такие испытания. Человек мог выдержать многое, если верил, что кто-то видит его страдания. Но как жить, когда некому даже увидеть твою боль?
И всё же людям предстояло жить дальше.
Им нужно было кормить детей, поддерживать огонь в печах, помогать тем, кто уже не мог подняться с постели. Некому было обещать им спасение, некому — указывать путь. Оставалось только самим решать, что делать с наступившим утром и как пережить следующую ночь.
Может быть, именно в этом и заключалось последнее испытание. Не заслужить прощение, не дождаться милости, не надеяться на чудо, а найти в себе силы не отвернуться друг от друга.
В этой Богом покинутой зиме людям предстояло разжечь собственный огонь. Маленький, ненадёжный, едва заметный среди холода. И никто не знал, хватит ли его, чтобы пережить вечную зиму.


Рецензии