Слишком близко к сердцу

С самого раннего детства я знаю это чувство: в груди появляется крохотная, но тяжёлая печаль. Не из-за сломанной игрушки или строгого слова, а просто так. Будто ты с рождения носишь в себе камень, который никому не виден.

Груз в сердце.

Помню, как в детском саду все смеялись над какой-то ерундой, а я вдруг чувствовала, что внутри что-то сжимается.

— Что ты такая грустная, Вика? Солнышко светит!

Я не могла объяснить. Мне казалось, что я уже устала. От этого большого, шумного мира, в котором всё происходило слишком громко.

Другие дети легко забывали обиды. Упала, поплакала, встала и побежала дальше. А у меня любая мелочь оставалась надолго. Чья-то нечаянная грубость, забытое обещание, грустная песня по радио — всё это я почему-то принимала близко к сердцу.

Бабушка часто вздыхала:

— Ну до чего же ты сердечная девочка. Всё к сердцу принимаешь. Тебе бы полегче быть.

А как быть легче, если жалко не только себя? Если видишь заплаканное лицо мамы или одинокого бездомного пса, и собственные слёзы уже близко?

В школе, когда одноклассники носились по коридорам и бесились на переменах, мне иногда хотелось просто посидеть где-нибудь в углу. Я быстро уставала от шума, разговоров, чужих переживаний. Не физически — скорее, внутри.

Иногда я смотрела на других детей и думала:

«Вот они счастливые. Им всё нипочём. А я будто сделана из тонкого стекла — легко трескаюсь от любого резкого слова».

Я рано поняла, что люди чувствуют всё по-разному. Кто-то может отмахнуться от обиды и забыть её через час. А кто-то будет вспоминать о ней спустя годы.

Я выросла, но та детская печаль никуда не исчезла. Она стала тише. Я научилась не показывать её всем подряд, научилась жить с ней и всё-таки радоваться обычным вещам.

Но иногда я по-прежнему быстро устаю от людей и долго помню чужую беду.

И тогда мне кажется, что та маленькая девочка из детского сада всё ещё сидит где-то внутри меня. Смотрит на мир и пытается понять, почему ей так много всего жалко.