Мишаня

Мы часто ходили на школьный стадион по выходным. Это был наш ритуал: я, муж и наш семилетний Женька с мячом под мышкой. Шумный, счастливый беспорядок: пас мимо, смех, неумелые попытки сына отобрать мяч.

В тот день там были уже они. Отец — плотный, с выбритыми висками и крикливым, как сирена, голосом. И мальчик, лет восьми-девяти, пухлый, с мокрыми от пота волосами — Мишаня.

Отец не играл. Он командовал. Стоял в центре поля, как монумент, и гнал сына по беговой дорожке.
"Мишаня! А ну, добавляй! Кого ждешь?"

Мальчик тяжело перебирал ногами, его дыхание было слышно даже нам — прерывистый, свистящий звук, будто рвалась грубая ткань. Он бежал, покорно, уставшими глазами смотря себе под ноги.

Мишаня остановился, опершись о колени, его плечи ходили ходуном. И тут голос отца прорезал воздух, ледяной и острый:
"Что ты как девчонка? А ну, живо! Круг! Хватит ныть, ты же мужик!"

"Я… я не могу…" — выдавил из себя мальчик, и его голос сорвался в предательскую, тонкую слезу.

"Не могу? — закричал отец, делая шаг вперед. — Я в твои годы по пять километров бегал! Плакса!"

Женя притих рядом, вцепившись в подол моей куртки. Мы замерли.

Плач Мишани перешел в истерику — глухую, захлебывающуюся. Он давился слезами и воздухом, его тело сотрясал кашель. Но он снова побежал. Не от желания, а от этого голоса, который гнал его, как плеть. Он бежал, рыдая и кашляя, по этому проклятому кругу.

И тогда он упал. Просто споткнулся о собственную слабость и грохнулся на резиновое покрытие. Рыдания стали беззвучными, лишь плечи судорожно дергались. Он лежал, и было ясно — всё. Точка. Больше не встанет и не побежит.

Отец пару секунд смотрел на него молча, словно на вышедший из строя агрегат. Потом флегматично махнул рукой, с отвращением буркнул: "Ну и ладно. Домой". Подошел, грубо дернул за руку. Мишаня, всхлипывая, пошатываясь, поднялся. И они ушли. Отец — широким, раздраженным шагом впереди, сын — ковыляя сзади, вытирая лицо футболкой.

Тишина после них была густой, липкой. Мы стояли, не зная, что сказать. Потом муж тяжело вздохнул, подобрал наш мяч.
"Ну что, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал как обычно. — Поиграем?"

Мы кивнули. Игра пошла вяло, неуклюже. Мы будто отряхивались, пытаясь стряхнуть с себя холодную тень той сцены. Женя бегал сосредоточенно и молча, с серьезным, не по годам взрослым лицом.

А когда уже собирались домой, открывая воду, сидя на газоне, он вдруг сказал, глядя куда-то мимо нас, на пустую беговую дорожку:
"Я… я не хотел бы так бояться папу. Как тот мальчик".

Слова повисли в воздухе. Муж замер, потом положил руку ему на голову, потрепал волосы.
"И не будешь, — тихо, но очень твердо сказал он. — Никогда".

Мы шли домой втроем. Я держала Женю за руку, и он крепко сжимал мои пальцы. Я смотрела на его затылок, на доверчивый изгиб шеи, и думала о том страшном, бесконечном круге, с которого можно сойти только в слезах и упав. И о том, что наш круг — вот эти трое, идущие вместе, — был иным.

Прошло несколько лет. Женька подрос и окреп. Но по выходным мы иногда всё так же выходим только на пробежку в парк. Теперь мы бежим рядом втроем, подстраиваясь под общий ритм, и разговор наш течёт легко и спокойно. И я смотрю, как бежит мой сын — его дыхание ровное, глаза смотрят прямо, а в уголках губ живёт уверенная, спокойная улыбка. Он бежит не от чего-то, а за — за новым днём, за разговором, за этой простой радостью движения, которое когда-то было игрой. И в лёгком стуке наших кроссовок по дорожке я слышу не команду, а просто шаги. Наши общие шаги. По кругу, который мы выбрали сами.