Участник Парада Победы Владимир Головинов

Он прошёл всю войну – с самого 1941-го, завершив её для себя в Восточной Пруссии в 1945-м, и почти всю войну - помощником командира взвода разведки. Обороняя Москву,  поздней осенью 1941 года бился с фашистами при разъезде Дубосеково там, где насмерть стояли панфиловцы, и вскоре у воспетой уже в мирные дни Сергеем Островым с Марком Фрадкиным  деревни Крюково, был в прорыве Ленинградской блокады, претерпев ужасы немецкого артобстрела в промозглом осеннем холоде Синявинских болот. Наконец, шагал по Красной площади в строю Парада Победы. Да много чего ещё в Великую Отечественную пришлось испытать, одолеть, одержать Владимиру Арсентьевичу Головинову, удостоенному боевых наград - медали «За отвагу», орденов Славы 3 степени и Красного Знамени.
 
Бывший помощник командира разведвзвода, старшина Головинов в год 50-летия Великой Победы вспоминал: «Только в августе 41-го меня отправили на фронт. Раньше не пускали, и я стыдился, что шли молодые ребята, а я, как будто отсиживался, прятался в тылу. Не раз являлся в военкомат, просился, но отказывали, говорили: «В вагонном депо сейчас, как на войне, а ты – мастер, нужен здесь, как первый помощник фронту»… Когда в 45-м в середине мая отбирали в Москву на победный парад, находился с дивизией под Кенигсбергом в Восточной Пруссии. Оттуда нас на  машинах доставили в латвийский городок Мадона, а затем эшелоном в Москву. Все пять суток перед парадом - подготовка: отработка строевой ходьбы, повороты. Голову держал до напряга в шее! Выдали новое обмундирование, хорошо кормили… Шагал в строю в сводном полку Ленинградского фронта, конечно, очень волновался. Когда прошли рядом с Мавзолеем, тех чувств, что испытываю сейчас, - а это гордость за причастность к мировому событию, гордость за Советскую страну, что победила фашизм, - тогда не было. Радовался, что именно меня выбрали для участия в этом параде, что побывал в Москве... Потом три дня отдыха и прогулок по столице и радостные мысли, что война позади, что скоро домой к родным».
 
Моя беседа с пенсионером, бывшим машинистом станции Яблоновая Головиновым Владимиром Арсентьевичем, состоялась в июле 1995 года. К тому времени минуло 50 лет, как 24 июня 1945 года на Красной Площади столицы состоялся Парад Победы. И, видимо, лишь только по прошествии тех 50 лет он с неподдельной гордостью мог сказать, что повезло увидеть поверженными фашистские знамёна. И только тогда, при мне, как мне кажется, он осознал всю значимость своего участия в победном марше. Мы сидели в его яблоновском доме, в  большой чистой, обставленной по моде 50-х годов, комнате. Кружевные занавески на окнах, плюшевая с кистями  скатерть на круглом столе, в деревянной рамке под стеклом до десятка малых фотографий родных, на подоконнике герань и гортензия в цвету, всегда заставлявшие меня удивляться, почему это в домах по деревням и поселкам цветы в горшках цветут буйным цветом. И как память о войне в той комнате на шифоньере, под потолком, – узнаваемый Василий Тёркин  – раскрашенная под лак керамическая статуэтка, какими, сама помню, украшались послевоенные интерьеры советских квартир.

Весь этот незамысловатый уют – от  его жены Евгении Фёдоровны, тоже фронтовички, хоть и не побывавшей в боях, но испытавшей с лихвой горечь войны. Не удивительно, что в головиновской домашней шкатулке лежали и её медали: «За оборону Ленинграда» и «За победу над Германией». Она проживала с престарелыми родителями в Волхове, и когда началась война, поступила в банно-прачечный отряд. И так всю войну в обозе. Чистила, стирала, гладила воинское обмундирование.    Норма  белья в день 100 – 150 штук, но пока не втянулась, могла осилить только 15. От воды, соды и мыла по рукам – раздражение; доходило до язв – шла на упаковку: бельё  сворачивала и укладывала по нескольку в стопке в чистые мешки. Евгения Фёдровна рассказывает: «Стирали, кто в деревянных, кто в оцинкованных корытах, на досках. Такие сейчас лишь по деревням остались. Это такая  деревянная рама, в неё вставлен цинковый лист с ребристой волнистой поверхностью… Стирали и  верхнее обмундирование, но чаще всё-таки  бельё. С ним хлопот больше. После стирки кипятим в бачках; то, что высохнет, начинаем скоблить, чтобы очистить от гнид».
 
Владимир Арсентьевич вступает: «Да, вши – настоящий бич, от них многие тифом болели, и я перенёс. Исподнее по месяцу, а то и по два – три не сменяли, особенно в начале войны, не до этого было. Когда приезжал такой банно-прачечный отряд, устраивали баню в палатке или в деревне, если рядом стояли. После помывки выдавали  чистое, обработанное бельё, а грязное забирали девчата из этого отряда. В одну из таких помывок мы с ней и  познакомились».

Тогда, в той беседе, меня интересовало то, как была устроена солдатская походная жизнь, фронтовой быт, так сказать военная повседневность, если хотите, военная антропология, которая в те годы начала формироваться как отрасль исторической науки. Вот и выходил рассказ всё больше о специфике военной профессии (у неё) и об обыденности жизни в промежутках между боями и разведзаданиями (у него). А здесь и питание, и обмундирование, и экипировка, но и «а вот однажды был случай». Может и не в полной мере мне удалось почерпнуть эти знания, но то, что передал мне в беседе бывший воин-разведчик, не должно остаться под спудом. Теперь, когда уж и нет его на свете (скоро минет 110 лет с его года рождения), я передаю их вам.
 
Он кое-что об экипировке: «Гимнастерка, полугалифе, ботинки с обмотками, в них легко и не жарко, но долго наматывать; с половины 1942-го – кирзовые сапоги. На голове пилотка. В 1941 – 1942 –м были винтовки, к винтовке 15 патронов, еще одна граната. Не навоюешь, поэтому-то поначалу и попадали в плен,  гибли почём зря. Автоматы выдали в начале 1943 года. В нём один диск, другой в запасе в чехле на ремне, патроны в парафиновой упаковке в рюкзаке. Был грех, подменяли у своих же, спящих, только из другого подразделения: утаскивали автоматы, взамен подкладывали карабины. У рядовых пистолетов не было, только у офицеров, но нам, разведчикам, выдавали наганы, его - за пазуху, чтобы быстро выхватить, нам ещё полагалась финка».

И кое-что о пище: «Разведчиков кормили хорошо, во время затишья – 3 раза. Но, бывало, после задания только утром поедим, потом весь день отсыпаемся, проснёмся и с термосами сами бежим к полевой кухне. Первое (суп, щи), второе (каша пшенная или перловая, иногда с мясом), чай. Во время боёв сухой паёк на двое суток (сухари, консервы мясные американские, фляжка с водкой по 100 грамм). В американских пайках в одной упаковке: колбаса, даже омлет; был ещё американский рис с изюмом, его заваривали кипятком. Когда шли на задание, в одной фляжке вода, в другой на каждые сутки – по 100 грамм. Водку с колбасой в придачу выдавали сверх за удачно выполненное задание. Во вражьем тылу у партизан бывало, что и отъедались – они жеребёнка зарежут, да ещё и с собой дадут».
 
Он о делах разведчиков или «а вот был ещё случай»: «Зачем мы ходили в разведку? Конечно, узнать, что и где у немцев находится, сколько их и сколько у них огневых точек. Но особое счастье - взять языка, да «пожирнее».  Ночью немец не спит, дежурит, а спит с 9 утра до обеда. Вот и возимся всю ночь: надо разминировать поле, миновать проволочное ограждение… Да во многих фильмах это показано и вполне правдиво. Был и в разведке боем: после нашего артобстрела из четырёх или пяти пушек по немецким огневым точкам мы, миновав заминированные места, врываемся в их траншеи, а потом, как повезёт – выполним или нет задание… Как-то  ворвались в немецкую траншею. Пробираюсь по ней, автомат наготове, завернул за угол, а там фашист, резко так с ножом на меня выпрыгнул, но я успел прошить его из автомата. Захватили один раз здорового детину, он упирается, не идёт. Тогда мы его разули, он замёрз, встал… Ведём его под руки, а он руками взмахнул и в сторону, прямо на мину. Нас засекли, но мы под огнём его, всего израненного, доволокли. Он уже на наших позициях умер, доставили лишь его документы. Но мы в этот раз ни одного из группы не потеряли. Вообще-то за войну, в 1942 – 1943 годах, я лично взял примерно 12 языков».

Продолжение о делах разведчиков или «а вот был ещё случай»: «В июне 1943 года  под городом Холм у моей группы был длительный разведрейд по немецким тылам в направлении к Старой Руссе. Не раз  перебирались по минным полям, брели по пояс в болоте, преодолели совсем не спокойную реку Ловать. Выявили по пути два вражеских склада с химическими снарядами. У одного из озёр был монастырь, а возле него казненные на виселице партизаны, наверное. Здесь на одну из мин чуть не нарвалась молоденькая радистка Женя Иванова. Казненные и вход в монастырь гитлеровцами были заминированы. Мины обезвредили, партизан схоронили и отдали им почести, ночевали в монастыре. Это была первая за многие дни ночь в тепле, в обсушенной одежде. Как вышли к дороге-большаку, выжидали, когда повезёт взять «языка». Долго наблюдали за передвижением немецких мотоциклистов… И вот цокот копыт, пролётка, запряжённая парой. В ней по всему важный тип, нет охраны! Вернулись с «языком»-полковником, да ещё с важными документами».
    
В завершении встречи о делах разведчиков или о «а вот был ещё случай»:  «Обычно на задание шли 12 человек, это две группы. Одна захвата, другая прикрытия. Обязательно должен быть радист, он же и переводчик. Идём гуськом друг за другом, чтобы отдохнуть, командир даёт знак на привал, следующий – другому и так дальше. Идём, молчим, нельзя слова сказать,  кашлянуть (даже от кашля кодеин давали, таблетки). Один раз после привала не предупредили последнего в строю и оставили одного. Обнаружили, что отстал,  только на четвёртом километре, слышим - автоматная очередь. Видимо немцы, что шли по нашим следам, его и убили… Много видел смертей тех, с кем воевал, или от тяжелых ранений, или от пули или осколка  в бою. А вот естественной смерти ни одной не помню. Было такое, когда в бою солдаты стреляли в спину командирам, тем, кто к рядовым был высокомерен, кто унижал солдат и откровенно издевался.  Хорошего, заботливого, но справедливого командира ни за что не тронут, на себе вынесут, если ранят! Да, кричали в атаке «Вперед, за Родину! За Сталина!» Это было необходимо. Страх был, но и ненависть – тоже, оттого и страх подавлялся».