Глава вторая. Трус

Трус.
На пороге стоял патрульный. Лицо скрыто тенью от козырька фуражки. Жёлтый свет лампы в коридоре падал на его кожаный плащ.
— Проверка, товарищ. Сообщили о возможном нарушении светомаскировки в этом секторе.
Голос был безличным, металлическим.
Уинстона пронзила знакомая, сладковатая волна страха. Она была почти приятной в своей предсказуемости. Это была единственная подлинная эмоция, на которую он ещё был способен.
— Я не спал, — монотонно ответил Уинстон, отступая, чтобы пропустить. — Пил чай.
Глаз патрульного, тусклый, как у печёной рыбы, скользнул по комнате: голые стены, кровать, стол, кресло, шкаф. Он сделал два шага внутрь, и его шаги гулко отдались в пустоте. Он посмотрел на окно и остановился перед портретом Большого Брата.
— Освещение и отопление согласно нормативам, — констатировал патрульный.
— Да. Отопление регулируют в целях экономии ресурсов для фронта.
Это была цитата из последнего бюллетеня. Она сработала. Будучи частью системы, Уинстон знал, как с ней работать.
Патрульный кивнул, его взгляд ещё раз обвёл комнату и остановился на Уинстоне. Смотрел на него несколько секунд. Не как на человека, а как на предмет мебели, стоящий не совсем на своём месте, но не настолько, чтобы это требовало немедленного вмешательства. Он было направился к шкафу, но, ещё раз взглянув на портрет на окне, остановился.
— Будьте бдительны, товарищ. Сообщайте о любых подозрительных шумах.
— Конечно. Да здравствует Большой Брат.
— Да здравствует Большой Брат.
Дверь закрылась. Звук тяжёлых шагов затих внизу по лестнице. Уинстон стоял неподвижно, пока не услышал, как хлопнула входная дверь на улицу. Только тогда воздух снова медленно наполнил его лёгкие.
Он не почувствовал облегчения.
Воздух лишь заполнил вакуум, где секунду назад был страх.
Он подошёл к кровати и приподнял одеяло.
— Выходи. Они ушли.
Мальчик выполз. Он не спрашивал, кто это был. Он и так знал.
— Ты спишь здесь, — указал Уинстон на свою кровать. — Я в кресле.
Это была не жалость. Это был холодный расчёт. Ребёнок, лишённый сна, может совершить ошибку. Он был фактором риска, и риск нужно было минимизировать.
Мальчик лёг на постылую койку, на которой Уинстон годами ворочался в беспамятстве, не видя снов. Он тут же свернулся калачиком и закрыл глаза, но по напряжённым векам было видно — он не спит.
Уинстон погасил свет, опустился в своё кресло и уставился в темноту. Что делать дальше? Мысль была тяжёлой, неповоротливой и неудобной, как валун. Сдать мальчика? Это было бы логично, правильно и патриотично. Он явился из ниоткуда, сея вокруг себя хаос в виде несуществующих воспоминаний. Само его существование было пощёчиной реальности. По крайней мере той версии реальности, которая доминировала. Сдав его, Уинстон подтвердил бы свою лояльность.
Но другая часть его, та самая, что давно умерла, шептала мёртвыми губами: мальчик — доказательство. Живое, дышащее доказательство того, что Партия не всесильна. Уничтожить доказательство — значит уничтожить истину. В чём он был лучшим. Что ещё можно сделать с доказательством, кроме как уничтожить его или быть уничтоженным вместе с ним?
Он не нашёл ответа.
Под утро Уинстон, сам не заметив как, провалился в липкую тьму, которую с натяжкой можно было назвать сном.
Его разбудил тусклый свет зимнего утра, пробивавшийся сквозь грязное стекло. Слишком тихо.
Под утро Уинстон, сам не заметив как, провалился в липкую тьму, которую с натяжкой можно было назвать сном.
Его разбудил тусклый свет зимнего утра, пробивавшийся сквозь грязное стекло. Слишком тихо.
Он повернул голову к кровати. Она была пуста. Одеяло аккуратно сложено у изголовья.
Первой его реакцией была паника, острая и отрезвляющая.
Бежал.
Где-то на улице.
Его наверняка поймали.
На допросе назовёт моё имя.
Возможно, они уже идут за мной.
Уинстон вскочил, и его взгляд упал на стол. Рядом с пустой бутылкой из-под победовки лежал нож. Обычный кухонный нож, с коротким лезвием и деревянной почерневшей рукоятью. Под ним был подложен клочок бумаги — обёрточная бумага от какого-то сухпайка.
Он взял записку. Бумага была шершавой на ощупь. Детский почерк.
«Я пришёл убить тебя. Мой отец говорил о тебе. Говорил, есть люди, которые стирают правду. Ты был для меня монстром. Ты стёр моего отца. Я смотрел на тебя всю ночь, пока ты спал, трус. Ты — ничто. Ты уже умер. Худшее наказание для тебя — позволить жить. Я ухожу. Я не сдам тебя, трус, потому что они не возьмут меня живым, и я никогда не стану таким, как ты, трус».
Уинстон опустил руки.
Его пальцы не дрожали. Внутри не было ни гнева, ни обиды, ни даже страха.
Было ничего.
Он поднял нож. Орудие мести, которой он оказался недостоин. Уинстон посмотрел на своё отражение в тусклом лезвии.
Трус.
Это не было оскорблением. Это был диагноз. Точный, как скальпель.
Он подошёл к окну. Снега не было. Крыши были мокрыми, тёмными, привычно унылыми. Небо — цвета грязной ваты. Всё было на своих местах.
Аномалия ликвидирована.
Реальность восстановлена.
Мальчик исчез. Но оставил после себя нож и суровую правду.
Трус.
Уинстон взял записку, поднёс к пепельнице, чиркнул спичкой. Бумага вспыхнула жёлтым пламенем, почернела, рассыпалась пеплом, но суровая правда никуда не исчезла.
Трус.
Он растёр пепел пальцами в пыль.
Он сел в своё кресло.
Он смотрел в стену.
Он молчал.
В голове не было мыслей. Была лишь одна, окончательная, кристаллизовавшаяся истина, более неоспоримая, чем все догмы Партии.
Трус.
Мальчик был прав. Самое ужасное наказание уже постигло его.
Оно длилось годами.
Оно длилось прямо сейчас.
Оно будет длиться до конца дней.
И этот конец будет ничтожным. Он будет тихим, незаметным и совершенно бессмысленным, как исчезновение пятна влаги с асфальта.
Трус.
Уинстон Смит потянулся к бутылке, налил в стакан победовки. Поднял его в немом тосте.
Трус.
Он выпил.
Потом резко встал.
Открыл шкаф. Снял с вешалки пальто.
Подошел к двери. Обулся.
И вышел.
Через секунду вернулся.
Снова сел в кресло. Сделал несколько неловких движений из стороны в сторону.
Снова встал.
Взял со стола нож.
И снова вышел за дверь.
Утро было морозным.
Роман Бочаров.
2025.