Счастье, когда тебя не читают

Пятничный разговор выбил меня из колеи. Не в том смысле, что заволновался или возмутился. Скорее, как зубная боль, которая начинается с легкого нытья, а к воскресенью занимает все мыслимое пространство. Фраза Зины — «счастье, если его никто не читает» — звучала у меня внутри навязчивым, бессмысленным мотивом.

Помыл посуду. Посмотрел пару серий сериала. А фраза все крутилась, как заевшая пластинка, на которой только этот один, проклятый, патефонный круг.

В понедельник на летучке я слушал Виктора Семеныча. Он говорил о важности освещения предстоящего семинара повышения квалификации фермеров и о тлетворном влиянии соцсетей на молодежь. Я кивал. Потом мы пили чай. Илья рассказывал, как в субботу «случайно встретил начальника горводоканала в бане, и тот, между прочим, намекнул…». Я поддакивал. В голове же, четко и ясно, как диктор в метро, звучало: «Счастье… если его… никто… не читает».

Наблюдал за Зиной. Она сидела за своим столом, вычитывая гранки с таким выражением лица, будто казнила преступников не первой свежести. Заметил, что она больше не курит у форточки. Вместо этого она методично, с каким-то стратегическим хрустом, жует жвачку. Бездымная жизнь.

Когда чаепитие рассосалось и все разошлись по своим норам, я подошел. Взял с подоконника кружку «Лучшему лесозаготовителю», которую давно превратили в пепельницу. Сделал вид, что разглядываю трещину.

– Зина, – сказал я, не глядя на нее. – Все выходные думал.
– О сборище фермеров, надеюсь? – сипло спросила она, не отрываясь от текста.
– О твоих словах. Про диагноз. И про счастье.

Она медленно отложила красную ручку. Жвачка замерла. Она посмотрела на меня не глазами корректора, а глазами кого-то другого. Усталого и знающего.

– И к каким мыслям пришел, философ? – спросила, понизив голос до конспиративного шепота, каким у нас говорят о размере премии.

– Что это не просто красивые слова. Что ты имела в виду что-то… конкретное.

Зина вздохнула. Оглянулась на дверь – чисто автоматически, рефлекс старой, воспитанной иной системой дворовой собаки.

– Конкретное, – повторила она. – Хорошее слово. Конкретную стену. Конкретные нары. Конкретный срок.

Она сказала это спокойно, почти буднично, как если бы перечисляла пункты служебной записки.

– Писатель, которого читают, – продолжила она, – это мишень. Точка приложения сил. В девятнадцатом веке – на каторгу. Достоевского, Чернышевского. В двадцатом – к стенке. Гумилев. Или в лагеря – цеховики от литературы, вроде Мандельштама или Бродского. Или в психушки, что, по-моему, еще обиднее. В нашем веке… – она махнула рукой, – технологии меняются, а суть – никуда. Просто теперь не обязательно физически убивать. Можно убить репутацию, банковский счет, здоровье судом и этапами. Современнее. Изощреннее. И даже оперативнее.

Я молчал. Кружка в моей руке вдруг показалась невероятно тяжелой.

– Ты думаешь, это про политику? – Зина снова принялась жевать, смотря в окно на серый двор. – Глупость. Это про влияние. Государство – ревнивый муж. Оно не терпит соперников. Если ты пишешь и тебя читают – ты влияешь. Значит, ты – конкурент. А с конкурентами у них разговор короткий.

– А тема? Может я… ну автор некий условный, пишет о путешествиях или рабочих буднях дальнобойщиков.

– Не важно, – как отрезала Зина. – Если ты не поешь оды нужной в настоящий момент партии – ты сомнительный элемент. И может даже враг. Подпольный. Не выдержанный идеологически. Вот твой дальнобойщик он куда едет и откуда? Что везет? А какую музыку слушает в дороге?

Она повернулась ко мне, и в ее глазах я увидел не злобу, а холодную, почти профессиональную констатацию.

– Поэтому мой совет, если уж зудит писать, – сказала она отчетливо, разделяя слова, как диктует телеграмму. – Не лезь в блоги. Не пиши в ЖЖ. Не высказывайся. Не вызывай интерес у товарища майора. Они не простят. Не забудут. Не пройдут мимо. Их работа – читать. И делать выводы. А ты сделай свою работу – сделай так, чтобы твои тексты не стоили бумаги, на которой их можно напечатать. Чтобы они были никому не интересны. Вот и весь секрет счастья.

В этот момент влетел Владик, сияющий.
– Народ, у меня в блоге триста лайков за пост про бездомных котят! И уже двадцать комментариев. Зина, там грамотность – ужас! Зайдешь, поругаешься?

– Покажи, – тут же отозвалась Зина, ее лицо мгновенно сменило выражение на привычное, ехидное и бытовое. – Сейчас я им устрою грамматический расстрел.

Она повернулась к монитору Владика, уже цитируя какое-то правило про деепричастные обороты. Разговор был исчерпан. Закопан. Как компромат в безлюдном лесу.

Вернулся к своему столу. На экране монитора папка «Разное». В ней – несколько файлов. Заметки. Темы. Наброски. Черновик рассказа «Счастье, когда тебя не читают». Я посмотрел на них, как сапер на неразорвавшуюся бомбу. Выделил рассказ. Delete.