Очки

Итай Гершон делил материнскую утробу со своим монозиготным близнецом, но в мир явился один: безжалостный синдром фето-фетальной трансфузии, перекачивающий жизнь из одного хрупкого тела в другое, оборвал связь двух родственных душ. Повзрослев, не раз ловил себя на терзающей мысли: не стал ли он невольным виновником этой трагедии? Итай принадлежал к избранной касте детей, рождённых под счастливой звездой. Его отец, один из самых востребованных адвокатов Израиля, был тем, чьего расположения искали власть имущие. И как следствие — престижная школа, университет с именитым факультетом, многообещающая работа… Жизнь, на первый взгляд, безоблачная и успешная, но…
Итай Гершон лелеял мечту о дружной семье, о заливистом детском смехе, эхом разносящемся по его просторному дому на берегу моря. Он грезил о тихих вечерах у бассейна с любимой женщиной-женой: они держат бокалы, наполненные красным вином, в котором играют лучи уходящего солнца, слышится их звон… И прежде чем предаться любовным ласкам, они идут поцеловать мирно спящих мальчика и девочку...
Итай Гершон никогда не испытывал недостатка во внимании прекрасной половины человечества — ни в юности, ни в преддверии старости. Он помнил тех, с кем готов был разделить жизнь. Их было немного, всего две…
Первой была Талия. После окончания срочной службы в армии Итай праздновал с друзьями День святого Патрика в старейшем пабе Ирландии The Brazen Head на 20 Bridge Street. Льющееся рекой пиво Guinness разжигало весёлый людской гомон, сливавшийся с зажигательной живой музыкой. На мгновение игра прекратилась, и посетители недовольно заворчали. Видно, чтобы ублажить гостей, зазвучала мелодия Young Queen. И в тот же миг в паб вошла Она.
Итай был одним из тех, кто устремил на неё восхищённый взгляд. Стройная, огненно-рыжие волосы собраны в высокий пучок, тонкие черты лица и смотрящие на мир голубые глаза… Она с подругами расположилась недалеко от него, и он слышал, как в их английскую речь вплетались слова на иврите. С каким трудом молодой человек отводил взор, едва «рыжая» поворачивала голову в его сторону!
«Что я теряю?» — подумал Итай и, вдохновлённый на подвиг пивом, подошёл к ней…
«Она живёт в Тель-Авиве! — стучало в его висках. — Она согласилась со мной встретиться… Там, в нашем Тель-Авиве! Её зовут Талия Голд! Она прекрасна! Я влюблён!»
Итай Гершон был человеком влюбчивым. Он даже считал себя способным на любовь с первого взгляда… Только не мог определить, достоинство это или недостаток. «Скорее всего, недостаток, — думал Итай, — потому что присутствует боязнь (даже в первые мгновения её возникновения, где-то там, в подсознании), что эти сильные, приятные эмоции могут привести к разочарованию».
Но с Талией Голд всё было по-настоящему… И когда спустя месяц их головокружительных встреч…
В тот августовский вечер в Тель-Авиве вместо погоды были тридцать три градуса жары и полный штиль, а влажность была такая, что вся тель-авивская живность готова была утопиться в тазике с холодной водой. Только перемещение из кондиционированного помещения в машину с кондиционером, а из машины — в другое кондиционированное помещение спасало от вымирания и от растекающегося по одежде пота.
Итай встречался с Талией в лучшем ирландском пабе Тель-Авива Molly Bloom's Irish Pub, где он собирался сделать ей предложение и, скорчив просящую гримасу, которую репетировал всё утро, протянуть колечко с бриллиантом… Итай прождал Талию до закрытия паба… Он то и дело безответно звонил ей… Она не пришла. Талия Голд таинственно исчезла…
Со временем расследование исчезновения Талии было приостановлено и сдано в архив, став «холодным делом», «висяком», «глухарём»…
Итай Гершон прошёл все стадии горевания, согласно модели Элизабет Кюблер-Росс. Чувство неверия в произошедшее, шок и оцепенение сменились ощущением жизненной несправедливости. Однажды он проснулся с мистической верой в то, что существует способ вернуть утраченное, но это сменилось депрессией и безнадёжностью…
И только спустя год пришло смирение с действительностью. Когда в жизни Итая появилась Анат Левит, казалось, все радужные краски бытия воскресли. Вновь вернулась его мечта-видение: звон бокалов, наполненных красным искрящимся вином, поцелуй и двое спящих в кроватках детей — мальчик и девочка…У бассейна — столик с горящими свечами, вино, два бокала, еда, приготовленная Итаем, и маленький, покрытый красным бархатом футляр, в котором замерло в ожидании тонкого пальчика бриллиантовое колечко… Итай ждёт Анат… Стрелка часов нехотя переваливает за семь, и его накрывает чувство дежавю: Анат не придёт…
Вновь никаких шансов объяснить её исчезновение, что превращает "дело" в "холодное", в "висяк", в "глухарь"…
С тех пор все встречи с женщинами у Итая были кратковременные, удовлетворяющие только природный зов…
Итай Гершон всю жизнь следил за своим внешним видом, уделяя повышенное внимание физической форме и порой ловя себя на мысли: «Для кого? Для чего? Я так устал от тишины в моём большом доме…» Но что-то внутри него твердило: «Ты должен!» И сейчас, в возрасте семидесяти двух лет, пожиная плоды этих стараний, он гордился отсутствием живота и наличием всё ещё наполненных силой бицепсов и трицепсов, а также грудных мышц, выделяющихся из-под футболки. Разочарованием для Итая Гершона стала проверка роста, во время которой обнаружилось, что он составляет сто шестьдесят восемь сантиметров — на два сантиметра ниже прежнего. А в один из дней, взглянув на себя в зеркало, он вдруг обнаружил, что его нос и уши поменяли форму, словно до того дня этих изменений не было и они произошли внезапно. Он даже обратился к врачу, подозревая, что заразился какой-то слоновой болезнью. Врач с ухмылкой рассказал о потере кожей с возрастом эластичности, о причастности к этому вездесущей гравитации… И в течение недели Итай Гершон примирился со своим предстарческим, как он считал, видом, убедив себя впредь не обращать внимания на его ухудшение. Так же он примирился с периодическими болями в суставах и кошмарами, часто врывающимися в его сон, — благо память избавлялась от них по утрам, оставляя только послевкусие, которое заливалось крепким кофе и утренними ежедневными долгими прогулками по берегу моря, вне зависимости от капризов природы.
Перевалив за семидесятилетний рубеж, Итай Гершон всё же решился привести в дом женщину — без обязательств, без обещаний… Да она и не требовала их. Её звали Фридой Грилюс.
Он принял его, проснувшись однажды с чувством, будто кто-то написал на его прошении: «Не возражаю»...
Спали они в отдельных комнатах, посещая друг друга по мере необходимости... Итай надеялся, что это может уберечь Фриду от его злого рока.
Спустя какое-то время совместного проживания он спросил её, почему она не выскажет ему своё неудовольствие, не возмутится его проступками — ведь он далеко не ангел. На что она, улыбнувшись, сказала: «Это потому, что я люблю тебя». Итай тоже хотел сказать: «Я люблю...», но как-то обречённо кивнул головой, отвернулся и ушёл.
Гуляя ранним утром по берегу моря, Итай всё же вспомнил слова Фриды — не то упрёк, не то просто информацию о его проявлении чувств к ней… Это было спустя год их совместной жизни… Она тогда сказала, что ей нравится его ласковое к ней отношение в постели, но порой… он бывает таким агрессивным… А потом Фрида, смутившись своих слов, замахала руками и, улыбаясь, покинула спальню, шепча:
— Забудь!.. Забудь!.. Забудь!..
- Эй, так лучше быть ласковым или агрессивным? – крикнул Итай ей вслед, хотя не замечал за собой агрессивности…
- Ласковым… Ласковым…
Выходя из дома без Фриды, Итай продолжал ловить себя на мысли, что боится однажды, вернувшись, не застать её, потерять, как потерял Талию и Анат… В тот день Итай Гершон проснулся позже обычного, притом что рассчитывал проснуться гораздо раньше: синоптики обещали начиная с этого дня аномальную жару, вызванную образовавшимся над регионом «тепловым куполом» и усугубляющуюся на побережье высокой влажностью.
— Может, сегодня не пойдёшь? — спросила его Фрида. — Неужели ты думаешь, что какой-то тепловой купол способен отменить мою утреннюю ритуальную прогулку? — проговорил, улыбаясь, Итай и рефлекторно протянул руку к солнечным очкам, которые неизменно клал на одно и то же место — столик в прихожей. Рука ощутила пустоту.
Итай Гершон дорожил своими солнцезащитными очками Ray-Ban не потому, что они дорогие. Они лучше других очков, по его ощущению, служили ширмой, отгораживающей его от людей и дающей ему ощущение уединения.
- Ты не видела моих очков? – спросил он.
- Точно помню, что, когда вчера вернулся с прогулки, положил их на место, - сказала Фрида, оглядывая пространство пола в районе столика.
- И я помню…
- Возьми другие.
— Нет! — категорично сказал Итай, натянул козырёк бейсболки на глаза и вышел из дома, бросив: — Я ненадолго.
Море было плоским, как гладильная доска, и нехотя лизало песок — оно тоже предвкушало изнуряющую жару. Распластавшийся в изнеможении пейзаж лишь усугубил досаду от отсутствия любимых очков. В итоге Итай отказался от прогулки и уверенно зашагал в сторону прибрежного кафе.
Разместившись в тени огромного зонта, он заказал кофе и большой стакан Schweppes Club Soda. Официант принёс заказ. Поставив на стол чашечку эспрессо и запотевший, взрывающийся пузырьками стакан содовой, парень искренне улыбнулся. Затем достал из кармана чёрный кожаный футляр, на котором красовался золотистый штамп «Ray Ban», и протянул его Итаю: — Вы вчера вечером забыли на столике. Итай Гершон нерешительно взял футляр, повертел в руках, отщёлкнул кнопку и достал очки. — Это бесспорно мои очки — вот и отметина… — он недоумённо посмотрел на официанта. — Но вчера меня здесь не было… — Вы ошибаетесь, я вас хорошо запомнил. Вы пришли за час до закрытия. Я обнаружил футляр сразу после вашего ухода.
— Когда я ушёл?
— Около двенадцати.
«Если скажу официанту, что ложусь спать в десять часов… Но очки точно мои!» Потупив взгляд, Итай Гершон хмыкнул, на губах скользнула кривая ухмылка. — Чёртовая старость… Так скоро забудешь и собственное имя, — проговорил он.Официант отреагировал на слова пожатием плеч, словно извинялся за его «чёртовую старость», и ушёл. Итай Гершон надел очки — трещинка в середине правого стекла лишила его прежнего ощущения отгороженности от окружающего.
«Они доставали очки из футляра и уронили их…» — подумал он и чуть было не решил выразить официанту своё возмущение, как вдруг из трещинки полилось свечение.
Итай Гершон вспомнил, как в детстве, находясь в кинотеатре и оглядываясь, с восторгом смотрел на прямоугольное отверстие в стене, из которого вырывалось голубое свечение, нёсшееся в сторону белоснежного экрана и превращавшее его в фантастическое зрелище под названием "кино"…
Перед глазами Итая возник… он сам. Или кто-то абсолютно похожий, смотревший на него плутонианским прищуром, который пробуждал чувство вины и неуверенности в собственной адекватности.
«Привет, Итай, — это был не голос, а звучание чужой мысли в голове. — Меня зовут Йосеф. Я многим отличаюсь от тебя. Включая и то, что это имя выбрал себе сам… А знаешь почему? Ты просто не дал мне родиться. Находясь в материнской утробе, ты отобрал мою кровь, лишив меня этого шанса. Но Боженька смилостивился надо мной — твоим монозиготным близнецом. Он сохранил мою душу в твоем теле… Сколько времени я ждал этого разговора… — существо хмыкнуло. — Всю твою жизнь. Сначала я научился изолировать свое сознание, чтобы просто наблюдать за тобой. А со временем понял, как отключать твой разум и овладевать этим телом… Правда, пока только ночью… Как тебе такое?»
Лицо двойника было неподвижным, словно застывшая маска.


— Итай! — почувствовал он, как кто-то трясёт его за плечо, приговаривая:
— С вами всё хорошо?
«Ответь же ему, — зазвучал в голове Йосеф, — он же не отстанет».
Итай посмотрел на стоящего рядом официанта, улыбнулся краешками губ и произнёс с хрипотцой: — Всё нормально. Просто задумался.
— Простите, но мне показалось...
— Всё нормально, — вновь проговорил Итай и сделал отмашку официанту, мол, может идти.
На время разговора с официантом изображение Йосефа исчезло, но тут же возникло, как только тот удалился.

«Ты помнишь Талию Голд?.. Анат Левит?.. — тело Итая напряглось. — Всё заснято, всё задокументировано… Смотри».
Часы на прикроватной тумбочке высвечивают 23:00. Он встаёт с кровати, как-то неуверенно прохаживается по комнате, освещённой лунным светом…
Итай понимает, что это не он — это Йосеф.
Мозг Йосефа словно приноравливается к телу, проверяет его функциональные возможности — это видно по его корявым движениям. Вскоре его движения становятся уверенными, он одевается, подходит к зеркалу, занимающему половину стены спальни, в углах которого замерли бронзовые головы горных баранов с толстыми, скрученными в спираль рогами. Каждую голову он поочерёдно вдавливает и поворачивает на сто восемьдесят градусов… Зеркало смещается в сторону, открывая каменные лестничные ступени, ведущие вниз.

Итай вспомнил, как дедушка, отвечая на вопрос о зеркале, сказал, что его он задавал и своему деду…
- Дом перестраивался, ремонтировался… - говорил ему дед. - Казалось, что не было ни одной стены, которой не коснулось бы изменение…, кроме этой – зеркальной… Венецианское зеркало из муранского стекла… Посмотри на этих бронзовых горных баранов, покрытых патиной старины, стоящих на охране тайны зазеркалья…

«Так вот в чём тайна Зазеркалья — подземный ход», — проговорил Итай.
Йосеф медленно спускался по ступенькам. Лестница была крутой, и с каждым шагом вниз Итай ощущал холодок приближающегося ада…
На последней ступеньке Йосеф остановился:
— Подземный ход связывает дом с семейным склепом, который, как ты знаешь, является достопримечательностью нашего местного кладбища. А ещё он служит спасительной соломинкой на случай пожара… Как тебе нравится сочетание соломинки и пожара? — Йосеф хихикнул. — Но я расширил его предназначение — он стал местом моей мести тебе. Надеюсь, то, что тебе предстоит увидеть, всколыхнёт твои воспоминания.
Йосеф вдавил кнопку выключателя. Пучки света вырвались из потолка и упёрлись в разноцветные мраморные диски, прикреплённые к обеим сторонам прохода.
— Экскурсия в твоё любовное прошлое начинается! — торжественно провозгласил Йосеф. — Но начнём мы её вовсе не с Талии Голд…
Первым был розовый мраморный диск, на котором было выгравировано и залито золотом имя «Сара Вайс».
— Тебе что-нибудь говорит это имя?

Конечно же, Итай Гершон помнил Сару Вайс. Она была младшей сестрой Ори – одного из игроков баскетбольной команды тихона (тихон - старшая школа в Израиле). Итай считался в команде неплохим разыгрывающим защитником (Point Guard), которого ещё называют "маленьким", так как эта позиция требует высокой скорости и хорошего владения мячом, что компенсирует недостаток роста - он был самым низкорослым в команде и самым быстрым.
Во время игры, как только мяч оказывался у Итая из возгласов, поддерживающих команду, выделялся крик Сары: "Итай, вперёд!.. Итай!.. Итай!..". А когда он забрасывал мяч в кольцо…
- Ты пленил мою сестру, Итай, - говорил ему Ори.
Но Итай считал её малявкой – она была младше его на два года.
Как-то в один из свободных от армии дней, бывшие игроки школьной баскетбольной команды собрались в пабе. Сара пришла вместе с братом…
В тот вечер он потерял девственность…
Он помнил возникшее тогда к Саре кратковременное чувство привязанности… Больше такого чувства Итай не испытывал, вступая в интимные отношения, скорее, приходило чувство безразличия, опустошённости, желание уйти… Пока не встретил Талию Голд.

"Что значит этот мраморный диск с именем Сары?" - спросил Итай.
"Здесь покоится тело Сары Вайс, - пафосно изрёк Йосеф и добавил, переходя на равнодушный тон: - Или часть тела…".
Сказав это, он решительно продолжил путь, минуя разноцветье мраморных дисков, сказав с укоризной: "Вряд ли имена, выгравированные на них, сохранились в твоей памяти – твои мимолётные интрижки".
"Адель Левин, Эстер Вагель, Хана Дарер, Заава Ельпер, Двора Заклис", - дрожь пробежала по телу от мысли Итая, что эти девушки, лица и имена которых он забыл, были лишены жизни за то, что были близки с ним.
Йосеф остановился у голубого мраморного диска с выгравированным на нём именем: "Талия Голд".
"Да покоится с миром - твоя первая во истину настоящая любовь – Талия Голд, - со смешинкой в голосе проговорил Йосеф и добавил: - Requiescat in Pace".
В следующее мгновение перед Итаем Гершоном вновь высветился циферблат часов 23:00.
Итай видит себя, поднимающимся с постели, делающего неуверенные шаги по комнате, и понимает, что это уже не он – это Йосеф. Йосеф улыбается в камеру, подмигивает, после чего направляет её на зеркало, с углов которого тупыми, бронзовыми взглядами смотрят горные бараны. Поочерёдно вдавив и повернув каждую баранью голову на сто восемьдесят градусов, раздаётся щелчок, и зеркальная дверь отползает в сторону, открывая вход в подземелье. 
Йосеф медленно спускается вниз, молча идёт по проходу мимо, уже виденных Итаем, мраморных дисков, останавливается на короткое время, наведя камеру на вырытое отверстие в стене, рядом с которым на полу стоит мраморный диск золотого цвета с выгравированным именем "Талия Голд"… Пройдя по подземному ходу, Йосеф поднимается по ступенькам в черноту семейного склепа… Щелчок и, вырвавшийся из фонарика, тонкий луч обежал свод склепа и упёрся в, разбрасывающий блики, полиэтилен, застилающий пол и надгробья.
"Гигиена прежде всего", - прошептал Йосеф и, ступив на полиэтиленовую плёнку, направился к выходу - шорох с потрескиванием эхом отразился от склеповых стен…
Густая ночная пелена, подсвечиваемая тусклым лунным светом, словно саван укрыла, пропахшую смертью, кладбищенскую землю, проникла холодком в дыхание и мурашками разбежалась по телу.
Итай понимает, что цель Йосефа – убийство Талии. Сердце стучит в висках, беззвучный, надрывный крик души рвётся в прошлое будто в его силах предупредить Талию, изменить ход времени…

И вновь встревоженный голос официанта врывается в сознание Итая.
- Нет, с вами не всё в порядке…
Йосеф ставит просмотр на паузу, давая возможность Итаю ответить.
- Пошёл прочь! – в сердцах выкрикивает Итай.
 
Очки вновь оживают встревоженным лицом Талии, то и дело озирающуюся по сторонам.
- Зачем ты привёл меня в полночь на кладбище, Итай? – говорит шёпотом Талия, словно боится нарушить кладбищенский покой.
- Я хочу, моя любовь, чтобы наш праздник начался уже сейчас.
- С кладбища?
Йосеф подводит Талию к двери склепа.
- Подожди, любимая. Я должен кое-что доделать, чтобы ты в полной мере ощутила сюрприз, - говорит Йосеф и исчезает за дверью.
Изображение гаснет, но через мгновение Йосеф и Талия у закрытой двери склепа.
- Всё готово. Ты можешь войти.
Талия заходит вовнутрь…
Дверь, щёлкнув, закрылась и пламя свечей, установленных по периметру, колыхнулось, разбросав блики на стенах, на полиэтиленовой плёнке, устилающей пол и надгробья.
Итай не видит лицо Талии, только её затылок с золотым отблеском волос, на который обрушивается обух топора… Тело Талии падает на полиэтилен и Итай закрывает глаза…
Звуки мясника за работой смешиваются с прерывистым дыханием Йосефа, которое через какое-то время на мгновение застывает и переходит в протяжный стон…
"Открой глаза, Итай, - сказал Йосеф. – Всё, что ты увидел и услышал – это месть за лишение тобой меня жизни. Ты можешь говорить, что не в ответе за происходящее в утробе матери… Закончим! Я считаю, что мы квиты. Давай сойдёмся на том, кто старое помянет… С изобретением мной очков всё меняется: мы можем общаться с тобой в любое время, мы можем дожить свой век, ощущая себя братьями… Более того… - Итай видел немного смущённое лицо Йосефа. – Мы привязаны друг к другу любовными узами к одной и той же женщине – Фриде. Так сучилось…
"Так это ты?.. Фриде не нравится твоя агрессивность в постели!".
Итай сорвал очки с глаз, бросил на стол сотенную купюру, чем удивил официанта, и быстрым шагом направился в сторону дома, зажав их в руке до белизны кончиков пальцев.
На счастье, Фриды дома не оказалось. "Я у соседей. Если понадоблюсь – звони" – гласила записка, оставленная ею на столике в прихожей. Рядом с ней Итай положил свою, написанную неровным почерком…
Итай Гершон вышел из дома, держа в руке очки. Его карман оттопыривал пистолет Glock 17…
Предупреждение о тепловом куполе, усугублённое полднем, когда ультрафиолетовое излучение достигает своего пика, опустошило пляж.
Итай Гершон сидел на краю моря, вглядываясь какое-то время в размытый, дрожащий, искажённый из-за эффекта миража горизонт, потом встал и, что есть силы, бросил очки в море.
"Очки!.. Они должны были объединить нас… Мы же братья!.. Ты что задумал?.. Не делай этого!.. Ты не можешь!.." – звучал в голове испуганный голос Йосефа.
- Обычно, когда человек просыпается, - тихим голосом проговорил Итай Гершон, - его мысли устремлены в будущее… для моего возраста в близкое будущее. И сегодня проснулся с такими мыслями, не зная, что его нет!
Итай Гершон достал из кармана пистолет, прислонил плотно к виску и нажал на курок.