Экспериментальная работа

      (По рассказу Алеси Кувыкиной)


Года три назад в наш институт пришёл новый сотрудник. На общем собрании представился Андреем Дмитриевичем.  Как Сахаров, сказал он, улыбнувшись. Рассказал коротко свою биографию: диплом с отличием, распределение в лабораторию известной фирмы, печатные работы. Через два года в фирме дела пошли плохо, и Андрей Дмитриевич появился у нас. Понятно было, что мальчик со связями. Вёл себя вначале скромно, иногда даже излишне застенчиво. Всей женской половине нашего коллектива он сразу понравился: высокий, широкоплечий, простое открытое, не смазливое лицо, густые русые волосы. В беседах часто бывал остроумным, а приятная улыбка, которой он скрашивал разговор, невольно располагала к нему собеседника. Во время разговоров с сотрудницами, когда они чего-то не понимали и объяснение затягивалось, он иногда начинал краснеть. Меня это забавляло, и я, порой прикидываясь, что чего-то недопонимаю, продолжала его расспрашивать, например, о деталях планируемой работы. Он догадывался о моих происках, и спокойно, с улыбкой принимал мою игру. Через некоторое время я всё-таки разучила его краснеть во время разговоров со мной. У него сложились хорошие отношения с шефом, который был знаком с его отцом, профессором, известным специалистом в своей области. Через несколько месяцев наш новенький получил тему кандидатской диссертации, по направлению, которое было далековато от деятельности нашей лаборатории, но при обсуждении на собраниях все кивали, что тема диссертабельна. Направление, в котором ему хотелось заниматься, и тема кандидатской, которые, конечно, совпадали, было не новым, но ему нравилось. Никаких открытий его научная работа не сулила, но могла реально улучшить технологию некоторых процессов. Ему хотелось делать всё самому. Он вникал во все детали лаборантской работы. Процесс исследования захватил его целиком: он долго просиживал вечерами за компьютером, задерживался в лабораториях, что совсем не нравилось лаборанткам. Многие девчата отказывались начинать с ним какой-нибудь эксперимент, потому что это могло закончиться ближе к полуночи. При всей своей внешней обаятельности ни с кем из сотрудниц каких-то личных отношений у него не складывалось. Вначале были улыбки, мороженое и десерты с кофе, но потом это могло заканчиваться очередной внеурочной работой, но и не более того. В конце концов он остался один на один со своей работой.
Жил он с бабушкой, в отдельной трёхкомнатной квартире в спальном районе Питера. Недалеко от метро, а работа — ещё ближе. Несколько раз я заходила к нему, когда мне срочно понадобились ксерокопии каких-то статей. Квартира была захламлена всяким барахлом, с первого взгляда было видно, что давно не ремонтирована. Обычно я стояла некоторое время в прихожей, опершись о старые засаленные обои. Слушала увертюру старого грохочущего холодильника. Потом Андрей выходил из своей комнаты с  задумчивым видом, передавал мне нужные бумаги, и всё. Попытки получить более менее расширенные ответы на мои вопросы за чашкой чая оставались неудовлетворенными.
Несколько раз Андрей ездил за границу. В Штатах и Канаде жили его родственники — бывшие эмигранты с Западной Украины. По возвращении он очень эмоционально и красочно рассказывал об особенностях американской жизни и тайнах внутрисемейных отношений в Америке, когда во главу угла поставлен коммерческий расчёт. Ему было интересно наблюдать, как отец семейства там рассчитывается с сыном, который забетонировал старику маленький порожек на даче, как будто с посторонним рабочим. Он удивлялся тому, чего у нас никогда нигде не встретишь. Вспоминал, что недавно построил матери на даче забор, забетонировал вдоль него, и никто ни о каких деньгах и думать не мог. Я с иронией спрашивала его, почему он тогда не подзаработал за границей, на что он с искусственным сожалением отвечал, что был бы рад, но там он обитал только на правах гостя. Много рассказывал о состоянии науки, об особенностях финансирования различных научных проектов, об оборудовании и, конечно о зарплате. Разговоры о зарплате очень больно задевали всех: просто не верилось в такую гигантскую разницу между нашим жалованьем и доходами наших коллег за океаном. При серьёзных вопросах о возможности остаться там, он отвечал, что язык и знания ему это позволяли. Задержаться на полгода у родственников, получить, наконец, от них какую-то протекцию для стажировки и последующей работы, а в Штатах, тоже очень многое решается по протекции, — всё это было возможно. Он отшучивался на наши расспросы и говорил, что остаться там навсегда ему бы не хотелось.
Прошло года полтора, как он у нас проработал, и один раз мне всё-таки удалось напроситься вместе с ним в кино, на какую-то мыльную американскую мелодраму. Ему было скучно, хотя после фильма он пытался рассмешить меня забавными историями и анекдотами, рассказами о своих поездках в Америку. Потом, проходя мимо кафе, я потянула его туда. Хотя дома меня наверняка поджидала рассерженная мать с моей малолетней дочерью, я решилась и на эту авантюру. В кафе ему стало совсем скучно. Теперь уже смешные и не очень байки из истории нашей организации рассказывала я. Пытаясь как-то заинтересовать его историями из личной жизни наших сослуживцев, я не сразу заметила, что ему всё это безразлично. И после рассказа одной, как всем казалось смешной истории, когда нужно было бы засмеяться или хотя бы улыбнуться, он спросил, что у меня с литобзором, я поняла, что пора уходить. Проводил он меня не до дома, хотя время было позднее, а только до автобусной остановки.
Следующий рабочий день прошёл, как обычно. Пыталась несколько раз пригласить его домой, на что он отвечал отказом, ссылаясь то на нездоровье бабушки, то на необходимость идти в центральную библиотеку, где якобы заказаны важные книги.
Через месяц на моём дне рождения, во время скромного застолья, на работе, я с трудом вытащила его на медленный танец. Один из наших микро-шефов грубоватый своими откровенными шутками грузин Георгий Георгиевич, а между нами просто Гоша, кричал ему:
— Андрос, смотри какая баба! Ведь упустишь, не найдёшь. А что мужик без бабы? Палка голая в чистом поле! А с бабой ты уже дважды отличник, уже десятка! Конечно, смотря с какой стороны будет бублик, — широко улыбался Гоша, начиная использовать свой мягкий грузинский акцент. — Андрос, слышь, скажи, ты же в школе отличником был? Ну что мотаешь, хочешь к нам, хулиганам, примазаться, хочешь сказать, что не был? Знаю ведь, что был... А кто нам будет стол накрывать на твою защиту, Андрос Димитрикос? — Андрей густо краснел и отворачивался. Я смотрела куда-то вниз. — Баба ему нужна, нашему Андросу, а что ещё? — не мог никак угомониться Гоша. — Диссер у него и так готов в голове, а наша именинница ему прямо кстати. Вон какая статная, эх, какая женщина, какая женщина! А что до дочки, так значит уже проверено, годно значит. У меня вторая жена тоже с дочкой, а что? Именинница, ты-то как, а?
— Георгич, может хватит? Именинница как никак!
— Вот именно ты как, а тот никак... Ну ладно-ладно... Уладим и это дело... Эх, какая женщина, какая женщина... — пытался напевать Гоша, наливая себе очередную рюмку. Второго белого вальса у нас больше не было. Андрей как-то засуетился и ушёл раньше всех.
Вскоре после этого он опять исчез на два месяца в своей очередной загранпоездке. А через некоторое время после возвращения он поделился со мной, что хочет основные эксперименты проводить дома. Это меня очень удивило. В принципе можно было бы всё прекрасно делать и на работе, пусть раза в два, в три медленнее, из-за неторопливости и лени лаборанток, из-за нехватки животных, корма, препаратов и других средств, но ему не терпелось. Он хотел делать всё сразу, хотел всё быстро и чтобы всё сам. Через некоторое время он сказал мне, что хочет со мной посоветоваться, и пригласил меня к себе домой.
В коридоре, как и во всей квартире, была всё таже захламлённость. Только теперь к запаху старых вещей присоединился острый запах крысиного помёта. Из комнаты раздавалось попискивание. Он провёл меня туда. В комнате стоял полумрак — шторы были занавешены. Там царил полный беспорядок — мятой одеждой завалены оба стула. Какие-то тряпки лежали на полу, у окна. На столе — покосившиеся высокие стопы книг и журналов. Между ними монитор, клавиатура на каком-то американском журнале. Старый поцарапанный шкаф с приоткрытой дверцей. На стене со старыми, наверное еще с советских времён обоями, висело несколько рисунков с видами Америки и три или четыре портрета пожилых мужчин и женщины, сделанных простым и цветными карандашами. Рисунки были, пожалуй, единственным, что как-то оживляло жилище моего знакомого. Я некоторое время задержала на них взгляд. Они были как-то небрежно прикреплены к обоям скотчем. Я хотела было что-то спросить по поводу рисунков, но он развёл руками:
 — Вот... Вот так мы и живём... — Взгляд невольно упал на кровать, на которую наискосок было наброшено что-то типа покрывала. На кровати стояли две клетки с крысами. На полу — ещё три клетки с животными. Животные беспокойно бегали по клеткам.
— Н-да... — морща нос, я втянула воздух. В непроветриваемом помещении резко пахло помётом.
— Да-да, — торопливо подхватил Андрей. — Пока такой вот беспорядок. Извини, если что...
— Да ничего... Нормально... — А что я могла сказать?
— Знаю, что ты скажешь — нормально для ненормальных, — продолжал суетиться Андрей. — Вот, видишь, мои ребятки, какие хорошенькие, правда? — Он полез в одну из клеток, стоявшую на кровати, и достал животное. Красавица, правда? — Я промолчала. — Ну что ты молчишь, — не унимался он, — а знаешь какой она линии? — Потом некоторое время мы обсуждали генетическую родословную его нового семейства.
— Может, кофейку принести, а? — Он посадил уставшую от его рук крысу в клетку, потом смахнул со стула одежду на пол, отодвинул стул от стола, заваленного пыльными журналами. Сделал движение рукой, как бы приглашая меня сесть. Я пожала плечами и уже который раз сморщила нос.
— Ну, если тесновато, или... — Он посмотрел на меня, улыбаясь, — то можно и на кухню. Соседняя комната, хотя и большая, но там тоже тесно, старая мебель, потом я закупил несколько клеток. Пустые пока... Да, главная экспериментальная работа будет там, а здесь планирую всё для контроля, или в коридоре. В маленькой комнате — бабушка.
— А как она смотрит? — спросила я его серьёзно.
— Что как? Наука требует жертв! — он широко улыбнулся своей неотразимой улыбкой.
На кухне крыс не было, но запах помёта, к которому я начинала уже привыкать стоял и там. Я попросила приоткрыть окно. В раковине — немытая посуда, на плите — грязные кастрюли. На столе между неубранной посудой несколько пакетов с крупой. Он поставил посуду со стола в раковину, придвинул мне стул.
— Вот, рассчитываю питание своим детишкам — показал он на крупу.
— Понятно. Андрей, а руки можно помыть? — Я подняла на него глаза, и щеки его начали еле заметно краснеть.
— Да-да, я забыл, что самое главное — это чистота экспериментальной работы! — Он опять широко улыбнулся. Провёл меня в ванную комнату. В самой ванне стоял тазик с замоченными носками, на полу лежало грязное бельё.
— Не успеваю, видишь... Бабушка только иногда в магазин, погулять, и всё... А остальное — Андрюша, Андрюша...
— Ты бы и сам руки-то помыл... Андрюша, — заметила я ему. Он опять слегка покраснел. Помыли руки. В ванной полотенца не было. На кухне он дал мне кухонное полотенце в жирных пятнах.
— И стирка на Андрюше? — теперь улыбнулась я.
— И стирка, и глажка, и магазины, по большому счёту, на мне, и работа...
— И что, бабушка к плите не подходит?
— Да, нет, самое главное, что она готовит, и очень даже хорошо готовит. Вот, голубцы вчерашние, правда. Борщ есть. Хочешь попробовать? — он открыл холодильник. Может, салатик сделаем?
— Андрей, спасибо я на работе пообедала. Давай просто кофе попьём и без лишних калорий. — Он взял из шкафа чистую чашку с ложкой, помыл её, принёс из комнаты чистое полотенце и вытер мою посуду. Предложил быстрорастворимый кофе. Себе он насыпал четыре чайных ложки кофе в большую старую потрескавшуюся чашку с толстым слоем накипи изнутри. Достал из шкафа пачку печенья. Начали говорить о его работе. Я всё время пыталась отговорить его от проведения эксперимента в домашних условиях. Ведь всё равно биоматериал пришлось бы носить для дальнейшего изучения на работу. У коллег и оппонентов возникло бы много вопросов по поводу пресловутой чистоты эксперимента, за что он так постоянно боролся. Однако он спокойно и довольно убедительно доказывал мне, что всё у него будет задокументировано, что все животные из специального вивария, говорил, что всё будет записано на фото- и видеоаппаратуру. Ссылался в разговоре на какого-то чудака в Америке, который якобы пытался дома проводить экспериментальную работу на свиньях. Я попыталась пошутить по поводу свиней и бекона, но он не воспринял моего юмора. Потом продолжилось обсуждение деталей его работы. Андрей что-то постоянно записывал по ходу разговора. Потом, как мне показалось, начал что-то зарисовывать, закрывшись сахарницей. Расставаясь, он снова начал шутить, а у двери подарил мне мой портрет, который он сделал, пока мы пили кофе. Мне показалось, что это была работа классного профессионала. Он точно скопировал меня, и не просто скопировал, но также передал в своём маленьком рисунке мою иронию и какую-то грусть, которая преследовала меня во время разговора с ним на кухне.
— Ну что? Похоже? — улыбнулся Андрей.
— Не ожидала... А на стенах? Это тоже ты рисовал?
— И на стенах, и за стенами, — продолжал он улыбаться.
— И много у тебя рисунков?
—  А может, два, а может, три чемодана.
— И что, никто не знает об этом?
— Вот ты узнала.
— Интересно... — Я хотела найти повод, чтобы задержаться хоть ненадолго, но дверь была открыта.
— Жизнь вообще интересная штука. — Лицо его становилось серьёзным
— Андрей, послушай, ты меня так удивил...
— Жизнь интересна и удивительна.
— А ты где этому учился?
— Ты знаешь, нигде...
— А может... — Моё «может» закончилось дружеским похлопыванием по плечу и пожеланием удачи.
   Следующий день прошёл, как обычно. Несколько раз пересекалась с Андреем по работе. На мои попытка как-то начать разговор он отвечал улыбкой и, ссылаясь на занятость, делал вид, что сильно спешит.
Две недели после этого прошли, как обычно. Большинство готовилось к очередной конференции. Во вторник мы не сразу заметили, что Андрей не пришёл на работу. В конце дня я не решилась позвонить ему домой. А в среду Гоша в начале работы подозвал к себе и сказал, чтобы я срочно шла к Андрею.
— Давай бросай всё и иди разберись, что там такое... Экспериментальная работа... Неладное что-то там...
— А что случилось?
— Что случилось... Иди давай быстрей. Потом перезвонишь, если что, задержишься там... — Он серьёзно посмотрел на меня, не принимая взглядом никаких лишних вопросов.
— Так что же всё-таки...
— Всё-таки… Иди уже и разбэрись, — категорично сказал Георгич и, отвернувшись, процедил сквозь зубы:
— Экскриментатор... Этого ещё не хватало... Учудил... — Он достал пачку сигарет и резко повернулся в мою сторону:
— Ну что стоишь? Курить будэшь? — Я быстро прошла в свой кабинет, сбросила халат, накинула куртку, поменяла обувь, обула уличные туфли с невысоким каблуком, на несколько секунд задержалась перед зеркалом. Сначала хотела подкрасить губы, потом почему-то передумала.
На дворе стояла ранняя весна. Между лёгких облаков выглядывало и ослепительно светило солнце. Налетали приятные порывы прохладного ветра, раздувая мою не до конца застёгнутую крутку, как парус. Ветер трепал мои волосы, платок на шее и плотную ткань моей юбки. Где-то в голых кронах деревьев пели синицы. На сирени, росшей вдоль дороги, набухли и полопались почки. На влажной земле дотаивали последние кучки грязного снега. Почему-то выйдя тогда на улицу, мне стало легко и приятно. То ли потому, что наступала весна, то ли потому, что на некоторое время удалось выбраться на свежий воздух из спёртой атмосферы лаборатории, то ли от предвкушения новой неожиданной встречи с Андреем. Что он там мог учудить? Животные устроили революцию? Или пожар? Но газа у них в доме не было, горелка как будто ему была не нужна. Потоп? При таком беспорядке, в каком он обитал со своим зоопарком, нетрудно было бы учудить и потоп. Я представила, как клетки с крысами плавают по коридору, а соседи барабанят в дверь, и невольно улыбнулась. Или действительно случилось что-то серьёзное, но что? Творческая личность. Запил?.. Один раз его видели хмельным, это было на банкете после защиты одного сотрудника из соседней лаборатории. А если он и правда пьян, а бабушка не справляется и дозвонилась до Георгича, чтобы ей помогли? Интересно будет поухаживать за пьяненьким Андрюхой... Ну не мыть же мне его в ванне? Какой же интересный и непонятный парень. Такие красивые рисунки... Мог бы стать известным художником или по крайне мере зарабатывать себе на хлеб... Он сказал, что у него два чемодана таких рисунков. Навряд ли, что обманывает. Я вспомнила, как при подготовке постеров к одной из конференций он быстро заполнил пространство между сухими научными текстами рисунками с мышками, колбочками, пробирками. Просто никто не видел, как он тогда это сделал. Потом, после этих рисунков, к нему стали приставать со стенгазетой, с другими просьбами, но он наотрез отказывался. Мысли скакали вместе со стуком моих каблуков. Андрей, Андрей... Я говорила о нём своей маме. Интересно было бы...
Незаметно я вошла в знакомый обшарпанный подъезд, поднялась на лифте на пятый этаж и, внутренне улыбаясь готовилась встретиться с «учудившим».
   Дверь в квартиру была открыта. Это настораживало. Я подошла. Из квартиры шёл резкий запах крысиного помёта. Я напряглась и постучала в приоткрытую дверь.
— Да-да. Подождите, — откликнулся незнакомый хриплый мужской голос, — я сейчас... — Дверь приоткрыл грузный офицер милиции. — Вы кто? С работы? — спросил он.
— Да… — В глазах у меня потемнело.
— Ну проходите. Проблемы у вашего коллеги были, которые он оставил решать нам...
— Что?.. — сердце у меня бешено заколотилось. Я сделала несколько резких шагов, споткнулась об одну из клеток с пищащими крысами, которыми был заставлен весь коридор, и упала на руки. Ладони испачкались крысиным помётом.
— Что такое? Этого еще не хватало! И так уже один... — начал было возмущаться милиционер и, положив на холодильник папку с бумагами, хотел подойти помочь мне. Однако я быстро встала, отряхнув грязь с ладоней, подошла к двери, приоткрыла и увидела его.
   Он лежал наискосок на своей кровати, покрытый покрывалом. С потолка вместо старой люстры свешивалась рваная верёвка. В клетках, стоявших около окна, на полу суетились и пищали крысы.
— Ну как вы, девушка? Не сильно ушиблись? Вам плохо? — Милиционер подхватил меня за плечи и почти волоком потащил на кухню. Он усадил меня на стул, прислонив к стене, брызнул на лицо воды, потом полотенцем, смоченным холодной водой, растёр виски.
— Всё, всё. Успокойтесь. Дышите глубже, дышите глубже! — кричал милиционер. Я вдыхала глубже, и в горле стоял резкий запах крысиных испражнений.
— Всё! Уже не вернёшь... — продолжал он. …Потом и этот, и несколько последующих дней прошли для меня, как в тумане. Никто не мог ничего понять. Никаких записок не было. На похоронах было очень мало людей. Я, две лаборантки, трое ребят из нашей и соседней лаборатории. Остальные сослуживцы поминки устроили на работе. Было несколько любопытствующих бабулек из подъезда. Из близких приехала только мать. Бабушка лежала в больнице. Отец был в далёкой командировке за границей, сестра Андрея жила за границей в Германии, и у неё были какие-то проблемы. Рисунок, подаренный Андреем, моя мать случайно залила водой и выбросила. Через несколько дней после гибели Андрея, пока бабушка лежала в больнице, в квартире возник большой пожар. Говорили, что это был поджёг.
Прошли годы. Я до сих пор не могу спокойно чувствовать, если в воздухе присутствует запах, хоть чем-то напоминающий крысиный помёт. Из-за этого даже задержалась защита моей диссертации, и всё потому, что сама не могла контролировать работу лаборанток. И ещё... Каждый раз, весной, когда налетает порыв свежего весеннего ветра, я вспоминаю свою последнюю дорогу к Андрею, дорогу в непознанное, туда, что нам неведомо…