Пыль

(По рассказу врача поликлиники)




Дверь открыла маленькая узбечка или киргизка. В прихожей света не было. В квартире — спертый воздух. Пахнет старыми вещами, по;том, мочой, какими-то прокисшими продуктами и ещё неизвестно чем. Больная лежит в единственной комнате на диване, укрытая одеялом без пододеяльника. Плотные коричневые шторы с небольшими дырами занавешены. В комнате полумрак, хотя на дворе солнечный весенний день. Потрескавшиеся, выцветшие обои, старая обшарпанная мебель. Через дыры в шторах, как свет прожекторов ночью, в затемнённую комнату пробиваются солнечные лучи, а в них неспешно плавает густая пыль.
— Здравствуйте. Вы — Анна Васильевна?
— Наверное, — отвечает лежащая.
— Здравствуйте. Я — врач-хирург. Меня зовут Валентина Владимировна. У меня к вам вызов от вашего участкового.
— Очень приятно, Валентина… хм… Акимовна… Прямо как эта… Как её… Космонавтку? Валентина Акимовна, значит…
— Расскажите, что вас беспокоит.
— Ноги… В ноги кровь не проходит, и я не могу ходить.
— А боль в ногах есть, и если есть, то где?
— Не знаю… Боль? Боль есть всегда. Боль везде. Боль всегда меня съедает.
— У вас действительно болят ноги?
— Да, я чувствую, что в ноги не проходит кровь.
Больная выглядит немного старше своего возраста, рот почти без зубов, бледность, но не анемия.
— Так, ноги болят, или вам только кажется?
На стене висит большая картина — изображение девушки. Аляповатый широкий мазок. Трудно судить о художественной ценности, когда сама не связана с искусством… Но какие живые, какие интригующе красивые, немного прищуренные, восточные глаза у этой девушки!
— Скажите, Анна Васильевна, ноги у вас болят или нет?
— Да, болят. Кровь в ноги не поступает.
— Хорошо, сейчас посмотрим…
Действительно, красивые глаза у этой девушки на картине. Магнетизм. Взгляд невольно возвращается к картине. Интересно. Наверное, это какая-то среднеазиатка или татарочка… Под приподнятым одеялом — ноги с бледной шелушащейся кожей, причем шелушение сильнее выражено на коже стоп, ногти скрючены, утолщены, с явными признаками грибкового поражения. Опять перчатки забыты, хотя в перчатках толком ничего не прощупаешь…
— Можно я пойду помою руки?
— Да, пожалуйста. Не… Неля, покажи где…
Бессловесная сиделка показывает мне, где ванная. Нет, у этой сиделки какие-то другие глаза, не такие, как у той девушки на картине, хотя чем-то и похожи. Глаза их похожи скорее разрезом, а так глаза у этой узбечки-киргизки-казашки ничем не интересные — тусклые. В ванной все замызгано, грязно. Сиделка подает какое-то нечистое, влажное, серое полотенце. Продолжаю осмотр.
— Так, ножки теплые. Это хорошо.
— Правда хорошо?
— Правда. Теперь посмотрим пульсацию… Так, пульс на стопах хорошего наполнения.
— Да, но кровь туда не поступает.
— Как не поступает? Пульс на всех артериях обеих стоп хорошего наполнения. Кровь в ноги проходит хорошо, это точно! Подвигайте ногами. Хорошо. Всё двигается… Отёков нет.
— Но…
— Вот так не больно? — При осмотре резко сжимаю мышцы голеней. — Подвигайте стопами. Ну да, вот так, как педали швейной машинки. Вверх-вниз. Не больно?
Этого можно было бы и не делать. Проблем с венами у больной тоже нет.
— Так, движения в суставах почти в полном объёме… Самостоятельные движения все выполняете.
— Но мне так плохо!
— Что значит плохо?
— В ногах крови нет…
— Что-то ещё вас беспокоит? Живот как? Стул был? — Смотрю на сиделку. — Больная какала?
— Да, была. Какала.
— А как с питанием? Кормите?
— Кушает, хорошо кушает… — отвечает сиделка.
— Нормально едите?
— Да, всё, что хочу, ем. Неля готовит хорошо, как себе.
— Живот мягкий, грыж нет…
Осматриваю, пальпируя живот. Печень не увеличена, живот доступен глубокой пальпации, перистальтика не усилена, патологические новообразования не определяются. На коже туловища — единичные гемангиомы, множественные кератоакантомы, но ничего подозрительного не видно. Поднимаю глаза чуть выше и снова встречаюсь со взглядом девушки на холсте. Какие живые, притягивающие глаза…
— Хорошо, пульс тоже нормальный, ритмичный. — Измеряю артериальное давление, накачивая грушей манометр. — Не больно? — Датчик манометра показывает не выше двухсот.
— Ой, ой! Ой, как больно, больно, больно! — вскрикивает пациентка. Наверное, что-то с восприятием боли у несчастной…
— Артериальное давление и пульс у вас в пределах нормы. Какое у вас обычно давление?
— Не понимаю, что вы…
— Сердце не болит?.. В груди бывают боли?
— Да, да, бывают, но ноги… Туда кровь не идёт!
В голове в который раз скачут мысли: «Так, опять эти штучки участковых. Подсунули психиатрическую больную. Докладную, что ли, написать? Курица не птица — терапевт не врач. Как в институте говорили, так оно и осталось».
— А вы на учёте нигде не состоите?
— Нет…
— А инвалидность у вас есть?
— Не знаю, что это. Наверное, нету.
— А вы встаёте? — Снова взгляд на сиделку. Спрашиваю: — Бабушка встает?
Та отрицательно качает головой.
— Нет, не могу — и вообще из-за слабости, и из-за ног, — отвечает больная.
— А вы давно так лежите?
— Наверное, полгода, или год, или больше…
Снова вопросительный взгляд на сиделку — та кивает.
— Что, полгода лежите?
— Да, полгода.
— Или год?
— Наверное, полгода… Или… Полгода… Какая сегодня погода? А какое сегодня число? Да, сегодня какие полгода?
— Двадцать восьмое апреля. Солнечно. Так, и всё-таки как у вас со стулом?
— Иногда встаю, хожу, если тяжело, то сажусь на стул…
— Больная какает? Нормально какает? Редко или часто какает? — снова спрашиваю сиделку.
— Какает, какает.
— Когда последний раз какала?
— Сегодня какала, — утверждает среднеазиатская сиделка.
Переспрашиваю больную — она невнятно отвечает, что живот не болит.
— Крови в какашках или чёрного цвета какашек не было? — спрашиваю сиделку.
— Нет, какашка такая, как какашка. Не чёрная и не красная, — отвечает, попытавшись улыбнуться, сиделка.
Снова сожалею о забытых перчатках, но такая специфическая пациентка пальцевой осмотр прямой кишки может принять за какое-нибудь насилие.
— Так, вы все-таки встаете? Она встает? — обращаюсь к обеим.
— Да, я помогает ней, — отвечает сиделка.
— Хорошо, так почему же вы не ходите?
— Ноги. Кровь не поступает, и голова кружится.
— Так всё-таки голова? Голова беспокоит? Пульс на сонных, на артериях рук осматриваем… — Пальпирую все доступные артерии. — У вас все нормально. Пульсация на периферических артериях, артериях головы и шеи хорошая. — Про себя думаю о допплерографии, но, увы, в домашних условиях это нереально.
— Нет, всё дело в ногах. Ноги не хотят ходить. Крови нет.
— Не понимаю…
Внутри начинаю закипать от возмущения. Ругаю и себя, и всех и вся! Почему я плохо знаю гериатрическую патологию?! Не понимаю, какая идиотка сидит на этом участке, если несколько раз была у больной, при этом не вызвали ни невролога, ни психиатра, а вызвали хирурга — только потому, что пациентка говорит «ноги болят». Все терапевты приезжие, практически все врачи понаехали из всех бывших союзных… Вообще нет местных врачей! Куда все подевались, когда в городе столько мединститутов? Организованный бардак по отмыванию денег с этой структуризацией-оптимизацией. И везде всё, наверное, так…
Мои мысли прерывает вопрос больной:
— Что вы не понимаете? Вы что-то скрываете, доктор? Что, всё так плохо? Что-то идёт не так?
— Я хотела спросить, кто у вас участковый?
— Милиционер?
— Нет, я спрашиваю про участкового врача-терапевта, который должен вас наблюдать.
— А вот девочка приходила, потом на той неделе ещё раз приходила. Сказала, что она временная…
И снова шаблонные мысли: «Значит, опять бесхозный участок. Невозможно уследить за врачебной текучкой. Сёстры ещё как-то задерживаются — живут рядом, а врачи — бегут, бегут».
— Скажите, Анна Васильевна, она вам госпитализацию не предлагала?
Обе собеседницы недоумевающе смотрят на меня.
— Врач предлагала вам лечь в больницу на обследование?
«Хотя какое могут предложить обследование пожилому, да ещё и невменяемому человеку?» — задала себе мысленно вопрос.
— Не… Ложить не говорили, — оживилась сиделочка.
— Да вроде бы нет, — подтвердила больная.
— Хорошо. Выясню. С ногами, с животом, то есть по хирургической части, у вас при осмотре всё нормально, но вам нужен будет невролог и ещё один специалист. Вас же невролог не смотрел?
— Наверно, нет. Одна молоденькая врач приходила, и всё. Но что делать с ногами, доктор? Мне их не отрежут? — Больная умоляюще смотрит на меня.
В голове мелькает: «Пора бы уходить». Впереди ещё восемь вызовов с большими перевязками в разных концах района, и это всё на своем «жигулёнке», который не скорая с мигалкой, а старая ржавая колымага. Через пару часов всплывут пробки на дорогах, и до вечера не успеть — значит, опять придётся ночью возвращаться, а завтра, с полвосьмого утренняя восьмичасовая смена. А дома столько дел!.. Хотя нет, надо как-то успокоить.
— Анна Васильевна! Всё у вас хорошо. Понимаете? Я вас посмотрела, пощупала, потрогала. Ведь я не первый год работаю. Видела много таких больных. Кровь в ваши ноги поступает. Ишемии нижних конечностей нет, это абсолютно точно. Сосуды ног проходимы, лечить их сейчас не надо, по крайней мере сильных препаратов принимать не требуется, а тем более оперировать тоже не нужно. Сосуды ног нужно будет обязательно обследовать в плановом порядке, но это, наверное, будет при госпитализации. Вам, скорее всего, только кажется, что у вас проблема с сосудами ног. Однако всё это, то есть вся эта ситуация, не по моей части.
— А тогда по чьей части?
— Вызову вам специалистов, они вам должны будут помочь.
— Да?..
— Ну конечно. Невролог и второй врач — скорее всего, это будет психоневролог — должны разобраться, что вам назначить… Вы анализы не сдавали?
— Я же не хожу…
— Сестра, медицинская сестра не приходила? Кровь не брали? — Я специально говорю медленно, обращаясь к сиделке.
— Нет, не ходила, — отвечает сиделка.
Конечно, с этой модернизацией-структуризацией-оптимизацией все придерживаются жестких лимитов на анализы и обследования больных. А тем более какие анализы на дому, да ещё старухе? Хочешь обследоваться — плати… Хочешь лечиться — плати… Проще сдохнуть, да и потом на том свете надо будет платить, платить…
— Хорошо, назначу анализы, напишу, что необходимо по инструментальному обследованию, после чего можно будет определиться с лечением и конкретно с сосудистой терапией, — говорю больной, а сама думаю: «Только кто будет брать эти анализы? Сестёр тоже не хватает. Все перегрызутся, прежде чем пойдут на бесхозный участок».
— Спасибо, доктор, — тихо отвечает больная.
Пока заполняю бланки, спрашиваю:
— Анна Васильевна, извините, а что это за картина?
— Это автопортрет.
— Чей автопортрет?
— Мой автопортрет… А что? Нравится?
— Да, нравится.
Однако самой скорее не верится. Под картиной юной светящейся девушки лежит развалившееся, разбившееся на кучи осколков, рассыпавшееся до состояния бесформенного песка, беспомощное существо с бледной шелушащейся кожей. Это существо жалобно взывает о помощи, которую уже никто и никогда не сможет ей дать.
— И это правда вы?
— Да, я. Не похожа, да? — Она пытается улыбнуться. — Я тогда была на втором курсе.
— Так это вы сами нарисовали?
— Ну конечно же. Ведь это мой автопортрет.
— А вы, что, художник?
— Нет, просто рисовала…
— Вы где-то учились?
— В политехническом. Это было где-то на втором курсе. Весна… Наверное, какая-то влюбленность. Вам правда нравится?
— Правда. — Сама думаю: «Неужели она одна? Плохо говорящая по-русски сиделка, заброшенная квартира». — А дети у вас есть?
— Нет.
— Плохо. Простите за бестактность.
— Да что вы — так получилось. Сразу после института вышла замуж. А муж попал под машину и погиб. Он погиб через месяц после нашей свадьбы. Хотите спросить, почему не получилось с детьми? Да времена были не такие, как сейчас. Люди как-то стеснялись так открыто общаться, как современная молодёжь. Потом кому нужна была поначалу одинокая молодая вдова, а там… Там время полетело всё быстрей и быстрей… Работала на заводе, в конструкторском бюро. Вела очень интересные проекты по высокоскоростным самолетам, летающим в космос. «Буран» помните? «Буран», который первый в мире без пилота поднялся в космос, потом стоял где-то в парке, потом вообще исчез — на металл, наверное, ушёл китайцам.
— Да? — спросила я.
— Да. Была руководителем одного проекта. Были премии, государственные награды…
— Анна Васильевна, а вот это что за картина? — На другой стене висела картина поменьше — молодая улыбающаяся женщина в плаще.
— А это тоже я. Это уже когда я работала на заводе.
— И это тоже автопортрет? — Мне показалось, что это совсем другая художественная техника, чем та, которой написан портрет девушки.
— Да, это я сама рисовала.
— А у вас есть ещё какие-нибудь картины?
— Нет. Я рисовала немного. Все время уходило на работу. В юности ходила в изостудию, были хорошие учителя. Когда-то чему-то учили. Те свои работы, которые мне нравились, или оставляла на работе, на заводе, или отдавала знакомым, или в школы, в библиотеки. А то, что не нравилось, рвала и выбрасывала…
— Анна Васильевна, скажите, а родственники у вас есть? Ну, чтобы помочь вам как-то со здоровьем, ведь сиделка…
— Нет, все близкие умерли… Друзья тоже как-то быстро стали уходить после закрытия нашего завода в девяностые… Завод развалился на мелкие цеха, потом на всякие ичепэ… Наши уникальные самолёты — гордость нашего воздушного флота — проржавели, потом их распилили… Где наш «Буран» и его быстрокрылые братья?! Кто помнит о них? Металл, наверное, загнали китайцам на чайники. Наши разработки могли бы понадобиться и на гражданке, кто сейчас помнит «ту сто сорок четыре»? Но тогда, в девяностые, время было такое: сломать, урвать и побольше пожрать, а сейчас… И всё, над чем работали, корпели десятилетиями, пошло коту под хвост… Всё превратилось в пыль. Осталась только пыль. Боль и пыль. Никому ничего не нужно, и никто никому не нужен.
— Анна Васильевна, я буду заканчивать, пойду помою руки. Хорошо?
В ванной щелкнула, перегорев, лампочка. Темнота. Сиделка снова подсунула грязное влажное полотенце. Я достала из кармана влажные салфетки — протерла руки. Возвратилась в полумрак комнаты.
— А можно сфотографировать ваши картины?
— Да, конечно, конечно. Вот эти две работы у меня и сохранились за все то время. Что-то типа памяти о…
— Спасибо. — Я сделала несколько снимков на мобильный.
— Эти я оставила, потому что автопортреты. Не хотела кому-нибудь надоедать своим присутствием. — Она попыталась улыбнуться. — Вообще-то у меня было три автопортрета. Последний я писала года два назад. Он получился у меня. Хорошо получился. Может быть, это была моя самая лучшая картина… Но я ее порвала, а потом сожгла мелкие кусочки на балконе.
— Да?
— Да-да, только не удивляйтесь. Я ведь вижу, что вы понимаете, почему я уничтожила свой последний автопортрет. Да?.. — Она снова попыталась жалко улыбнуться.
— Не совсем понимаю вас.
— Нет-нет, только не говорите снова, что вы что-то не понимаете… — Кривая полуулыбка ещё больше сморщила старческое лицо.
— Хорошо.
— Кровь не поступает в ноги — я не могу ходить, и боль… Кровь не поступает в голову — я не могу думать, у меня болит голова, я плохо сплю. Кровь не поступает в живот — у меня нет стула, я не хочу есть и пить. Кровь не поступает в руки, и боль, боль… В руках нет силы, я не могу рисовать, кровь никуда не поступает…
— Понимаю. Анна Васильевна, простите, но мне надо идти… У меня ещё несколько вызовов.
— Крови не было в моей последней картине. В моей последней, лучшей картине не было крови, в ней не было жизни, была только боль. Вы понимаете, почему я её всю разрезала на мелкие кусочки, а потом сожгла? — продолжала шепелявить старушка.
— Где моя куртка? — обратилась я к сиделке.
— Это была моя лучшая картина. Нет, это и сейчас моя самая лучшая картина. Пепел её развеялся по всей улице. Пепел стал ветром, стал пылью. Доктор… Как вас? Василиса… Послушайте, вы обязательно увидите мою лучшую картину, когда выйдете на улицу. Вы только взгляните на мир глазами этой… которая так улыбается… — Она судорожно закатила глаза вверх, пытаясь взглянуть на портрет молодой девушки с восточным разрезом глаз.
— Анна Васильевна, вот мои назначения на анализы. Заявку оставлю у старшей сестры отделения. Вас обязательно осмотрят невролог и второй специалист и ещё раз терапевт, а в ближайшее время начнем обследование, и, скорее всего, вам предложат госпитализацию. Анна Васильевна, извините, но мне надо уходить. До свидания.
— Да-да. До… до чего? До какого свидания? Ах да, до… До скорого свидания. Так посмотрите на мою картину, на мою лучшую вещь, когда вы выйдете на улицу. Она соберется из пепла, из пыли, когда вы… вы… пы… — глухо доносилось из комнаты.
— У неё действительно никого нет?
— Нет. — Сиделка, выйдя со мной на лестничную площадку, отрицательно покачала головой.
— А как и на что вы живете?
— На её пенсия…
Пока спускалась по лестнице, мысленно составляла план действий: сообщить в патронажную службу, доложить заведующей терапией и начмеду, — а толку, если участок без участкового? Нет, через неделю надо сюда заехать и проконтролировать. И повторно осмотреть. Вопрос: где взять переносной аппарат УЗИ со специалистом? Спускаясь, записала на телефон напоминание о повторном осмотре оставленной больной.
После сумрака подъезда яркий солнечный свет слепил глаза. Ослепительное весеннее солнце сияло в небе, в маленьких зеркальцах луж, в окнах многоэтажных домов. Быстро подняла голову вверх, и немного закружилась голова. Высокое, пронзительно-голубое небо между стенами многоэтажек с окнами, стократно отражающими яркое солнце. Почему-то увиденное вокруг на мгновение показалось хорошо знакомым. Продолжала смотреть, задрав голову вверх, отчего пьянящее головокружение усиливалось, и почудилось, что это всё картина из возможного будущего. Подумалось, что через несколько лет самой придётся ухаживать за немощной, невменяемой матерью, у которой уже появились признаки деменции.
А спустя годы это может быть картиной и собственной жизни. Кто знает, что там впереди? Может быть, какой-нибудь молодой симпатичный коллега будет осматривать меня немощную, плохо соображающую, лежащую на старой, замызганной кровати и при этом рассматривать прекрасные сибирские пейзажи надо мной, подаренные десятилетия назад моим дядей сестре — то есть моей матери.
Рядом громко и весело зачирикали воробьи. Опустив голову, я осмотрела чужой двор, который показался мне на несколько секунд знакомым. Вокруг цвели буйным снежным цветом сливы. Казалось, что откуда-то сверху — наверное из приоткрытого окна, — доносится старая знакомая мелодия. Много лет назад, не зная текста этой английской песни, я сложила такие слова на ее мотив: «Не оставляй. Не оставляй меня, пока в памяти падает снег…»

Налетел порыв ветра. Порыв поднял и закрутил в вихре белые лепестки слив и придорожную пыль. Глаза на мгновение невольно зажмурились. Пыль улетела за вспорхнувшей стайкой воробьев. Опустив глаза, я увидела на сером асфальте — пыль.

2014 г.