Квантовая симуляция будущего. Главы 33-36

33. Новогодняя ночь в «Нескромной обители»

К 23:00 коридоры «Тургора» ожили, как будто по ним прокатилась волна предвкушения. Шлёпки сандалий и приглушённый смех эхом бежали вдоль перламутровых стен. Двери трапезной распахнулись — и все, кто входил, на мгновение замирал в проёме, будто переступая не порог помещения, а границу реальности.

Внутри царила жизнь. Стены — обычно сдержанно-нейтральные — теперь мерцали тёплым янтарным светом: светодиодные гирлянды, спрятанные в архитектурные ниши, рисовали на потолке зыбкую сеть светящихся снежинок. Ряды столов были уставлены так, словно это банкетный зал старинного санатория на вершине кавказской горы. На каждом столе по две бутылки шампанского в ледяных ведёрках; по четыре — лимонада; вазы с ананасами, манго, маракуйя, гранатами и мандаринами; чаши с «Оливье», сверкающие желтком и маринованными огурцами; винегрет, хрустящая на вид селёдка под шубой, слоями, будто геологический разрез эпох, аккуратные спиральки мясных и рыбных закусок, аккуратно размещённые на блюдах; куриные окорочка; салаты из свежих овощей; торт и гора конфет.

Мы устроились за столом с Ольгой и Павлом, которые уже разглядывали сокровища сервировки. Ольга, всегда энергичная и точная в движениях, теперь с почти детским любопытством вертела в руках тяжёлый, бархатистый плод манго.

— Никогда в жизни такого не пробовала, — призналась она, поднося его к носу. — Пахнет… как отпуск, которого у меня не было лет десять.

— А это что за зверь? — Павел, склонившись над тарелкой с закусками, ткнул вилкой в нечто залитое желе. — Холодец? Заливное? О, смотри, тут икра!

— А раньше так не накрывали? — с искренним удивлением спросила Лена.
Павел усмехнулся, закатывая рукава:

— Накрывали. Но… — он выразительно оглядел столы, — не так, чтобы изобилие смотрело на нас с вызовом.

Он ловко сорвал фольгу на горлышке шампанского. Пробка выстрелила с громким «пух»! — словно очередное достижение тургоровцев прорвалось наружу. Мы дружно протянули бокалы.

— Ну что ж, — поднял бокал Павел, его глаза встретились с глазами Ольги, — проводим Старый год как положено? Год страхов, поисков и… невероятных открытий.

Бокалы звонко встретились. Первый глоток шампанского оказался лёгким, игристым, с нотками зелёного яблока и летнего луга. Лена закрыла глаза, позволяя вкусу растопить последние остатки напряжения где-то глубоко внутри.

— Знаешь, — сказала она мне, прижимаясь плечом к моему плечу, — я столько лет встречала Новый год одна, с чашкой чая и отчётами на столе. А сейчас… мне кажется, я впервые понимаю, что такое настоящий праздник. Не потому, что много еды, а потому, что я — среди своих.

Я молча обнял её за талию, и в этом жесте было больше слов, чем в любой речи.

Не успели мы как следует приняться за закуски — селёдку под шубой, винегрет, ломтики слабосолёной сёмги на чёрном хлебе, — как часы на стене показали 23:55. И вдруг музыка стихла, а гирлянды на мгновение погасли. В дверях, окутанной сизым дымом сухого льда, появилась высокая, мощная фигура в синей, отороченной серебром шубе, с огромной бородой из ваты и посохом, увенчанным хрустальным шаром.

— Дед Мороз! — прошептал кто-то из сотрудников.

Фигура тяжело ступила вперёд, и зал затих. Дед Мороз оглядел собравшихся, и его взгляд, сквозь прорези в маске, был тёплым и знакомым.

— Дорогие друзья! Коллеги! — раздался голос, и Лена тут же узнала его. Это был Аркадий. Но не тот строгий, собранный лидер, каким она привыкла его видеть, а человек, в голосе которого звенела неподдельная, почти отеческая радость. — Прошедший год… какой же он был для нас? Годом титанического труда. Годом, когда мы не просто прятались от мира, а строили свой. Наш «Тургор» вырос из мечты в крепость. И какие стены мы возвели!

Он сделал паузу, и в тишине было слышно лишь потрескивание гирлянд.

— Лаборатория генной инженерии подарила нам ключ к универсальному иммунитету — «антивирусное ПО» для каждой клетки! — Аркадий жестом указал в сторону Ольги и Павла, те смущённо улыбнулись. — Лаборатория геронтологии заглянула в самую бездну времени и принесла нам «Биологический Антиэнтропийный Цикл» — мечту о победе над старением, которая теперь имеет чертежи и алгоритмы! — кивнул он в сторону Арсения и Марии.

В зале пронёсся одобрительный гул. Глаза людей горели не просто интересом, а гордостью. Это были их победы. Общие.

— А ещё, — продолжил Аркадий, и его взгляд нашёл нас с Леной, — наш мир обрёл новые сердца и новые умы. Елена и Максим принесли с собой не только знания, но и ту самую дерзость, которая заставляет мечтать о невозможном. Они запустили лабораторию социального моделирования. И теперь мы ждём от них самого главного прорыва — не в клетках и не в генах, а в душах. Методики перехода к обществу, достойному наших открытий. К обществу, которое мы условно называем Магсусизмом.

Лена почувствовала, как по её спине пробежали мурашки. В словах Аркадия не было давления — только огромное доверие и ожидание чуда.

— Но сегодня — не для работы! — голос Аркадия-Деда Мороза снова зазвенел весельем. — Сегодня — для нас. И потому… у меня для вас два сюрприза! Во-первых, вы можете посмотреть традиционный новогодний концерт на нашем экране.

В это время на большом экране за спиной у Деда Мороза возникло изображение Спасской башни. Раздался размеренный, торжественный бой курантов. Бой, который миллионы людей слушали на поверхности, в своих квартирах, с семьями. И здесь, глубоко под землёй, он звучал с тем же смыслом, с той же надеждой.

Когда прозвучал шестой удар, Аркадий сбросил с головы шапку Деда Мороза, и все увидели его улыбающееся, немного уставшее лицо.

— С Новым годом «ТУРГОР»! — крикнул он, высоко поднимая бокал.

— С Новым годом! — грянули в ответ десятки голосов, и звон бокалов слился в одну праздничную симфонию.

Когда бокалы были опустошены, Аркадий жестом попросил тишины:

А во-вторых… — Он сделал драматическую паузу, доставая из-за спины небольшую коробку. — …Вы можете позвонить домой.

Он открыл коробку, и на стол с мягким стуком высыпалась дюжина современных, но слегка модифицированных смартфонов.

В зале на секунду воцарилась полная тишина. А потом её разорвал вздох, переходящий в шквал эмоций. Кто-то вскрикнул, кто-то схватился за сердце, у кого-то на глазах выступили слёзы. Для людей, добровольно ставших призраками, разорвавших все открытые связи с миром, этот жест был не просто сюрпризом. Это была ниточка, брошенная с того берега. Это было доверие и напоминание: вы не забыты, и вас любят.

— Звонки безопасны, — громко сказал Аркадий, перекрывая гам. — Служба безопасности всё продумала. У вас есть пятнадцать минут. Поздравьте тех, кто ждёт.

Началась мягкая, лихорадочная суета. Люди бережно, почти благоговейно брали телефоны, отходили в уголки, набирали знакомые номера. Первые тихие слова: «Мама, это я…», «Здравствуй, сынок…», «С Новым годом, дорогой…» — наполнили зал таким тёплым, щемящим гулом, что у Лены снова подступили слёзы к горлу. Она смотрела на меня, и я молча кивнул: «Давай».

Вскоре началось настоящее веселье. Со стороны кухни вынесли дымящиеся, пахнущие пряностями и мясом блюда: фаршированные перцы, румяные голубцы, ароматную долму, ломти буженины с румяной корочкой. Всё дышало теплом, заботой и человечностью. Даже запах был особый: не просто еды — а памяти, детства, дома.

Столы застонали от изобилия. Смех стал громче, разговоры — оживлённее. Кто-то затянул старую песню, и её нестройно, но с душой подхватили другие.

Над столами неожиданно послышалось тихое жужжание.

— Что это? — насторожился Павел.

Из-за угла трапезной, словно маленькая стая серебристых птиц, вылетела дюжина миниатюрных квадрокоптеров. Каждый — размером с ладонь. Каждый — с маленьким коробочковидным отсеком снизу.

Ольга прыснула:

— Только не говорите мне, что это — очередной эксперимент!

— Это я! — гордо сообщил Тургор. — Новогодняя программа «Предсказания судьбы по алгоритму вероятностной симпатии».

— По чему? — удивилась Лена.

— По такому алгоритму, который я ещё не успел вам объяснить, — отрезал Тургор. — Но могу! Подробно! На три часа!

— Не надо! — хором крикнули мы.

Квадрокоптеры начали опускаться над людьми и аккуратно бросали в руки каждого маленькие свёрнутые записки.

Один из них завис прямо перед Павлом, словно раздумывал: «Дать или уклониться?»
Потом резко выдал записку ему прямо в ладонь.

Павел развернул её.

— «В Новом году вы встретите человека, который поймёт вас лучше всех».

Он обернулся к Ольге:

— Ну? Намёк понятен?

— Нет, — отрезала она, — это явно про Лену! Это она понимает нас лучше всех.

Лена кокетливо взмахнула рукой:

— Это потому что я хороший слушатель.

Ольга открыла свою записку:

— «Не бойтесь делать шаги навстречу счастью».

Она усмехнулась:

— Ха! Счастье, приходи само, я уже на каблуках!

Мы все захохотали.

Мой квадрокоптер выбрал странную тактику. Он завис надо мной… Потом над Леной… Потом снова надо мной… Сделал круг, словно колебался. И только потом сбросил записку прямо между нами.

— Хитрый, — пробормотала Лена.

Мы развернули записку вместе. Там было написано:

— «Самое важное рядом. Не упустите».

Мы посмотрели друг на друга. Мир вокруг на секунду исчез. Люди смеялись, квадрокоптеры жужжали, Тургор острил — но всё это стало далёким. Я почувствовал, как её пальцы ласково скользнули по тыльной стороне моей ладони.

— А давайте потанцуем! — крикнул кто-то из центра зала, молодой инженер из команды квантовиков.

Идею подхватили мгновенно. Столы с лёгким скрипом сдвинули к стенам, освободив пространство перед экраном, где теперь пульсировали ритмы то зажигательной поп-музыки, то ностальгических диско-хитов. Люди в своих бежевых халатах и комбинезонах, обычно такие серьёзные и сосредоточенные, теперь кружились, притопывали, смеялись, отпуская на волю накопившуюся за год усталость.

Мы с Леной тоже вышли на импровизированную танцплощадку. Мы не умели танцевать красиво, но это и не было важно. Важно было чувствовать тепло руки, видеть смеющиеся глаза, быть частью этого единого, дышащего радостью организма под названием «Тургор».

И тут музыка вдруг сменилась. Нежная, мягкая мелодия растеклась по воздуху, как горячий шоколад по тёплой кружке.

— Ох… — протянула Ольга. — Вот это я люблю.

Пары начали сближаться. Кто-то, наоборот, смутился и ушёл к столу. Кто-то — ловко перехватил момент и пригласил того, на кого давно поглядывал.

Я повернулся к Лене. Она уже смотрела на меня. Так тихо. Так серьёзно. Её глаза — две искорки, отражающие весь этот подземный праздник.

— Пойдём? — спросил я.

Она кивнула — чуть, почти незаметно. Но шагнула мне навстречу.

Мы оказались среди танцующих. Мелодия мягко укутывала. Лена положила руки мне на плечи. Я обнял её за талию — не слишком близко, но достаточно, чтобы почувствовать, как она дышит.

— Хоть раз… можно просто быть собой, — прошептала она.

— Мы и так собой, — сказал я.

 — Нет… — Она покачала головой. — В лаборатории мы — исследователи. В коридоре — сотрудники. В столовой — коллеги. В постели — любовники. А здесь… — Она подняла глаза. — Здесь мы просто мы.

Я улыбнулся.

— И это — главное.

Она прижалась чуть сильнее, словно на секунду позволила себе роскошь забыть обо всём.

— Я рада, что мы здесь вместе, — тихо сказала она.

— Я тоже.

— И что мы встретили этот год… вот так.

Я хотел поцеловать её. Очень. Но между нами было негласное правило — не на глазах у всех. Лена поняла это по моему взгляду — и еле слышно сказала:

— Потом.

Мы танцевали, пока музыка не стихла.

Праздник длился до самого утра. Когда часы показали пятый час, веселье начало постепенно стихать. Люди, уставшие, но счастливые, с улыбками на лицах, начали расходиться по своим комнатам, унося с собой остатки пирога и ощущение чуда.
 
Мы с Леной вышли последними. Стояли в опустевшем, освещённом теперь только аварийными светильниками зале, глядя на столы, заваленные бокалами, тарелками и серпантином.

— Не думал, что так может быть, — тихо сказал я. — Что в подполье, на глубине двадцати пяти этажей под землёй, может быть так… по-настоящему.

Мы медленно пошли по коридору к своему двухместному номеру. За спиной оставалась трапезная — тёплая, пахнущая ёлкой и счастьем скорлупка, внутри которой, всего на одну ночь, остановилось время и расцвела надежда на то, что следующий год принесёт не только новые открытия, но и момент, когда эти открытия сможет принять весь мир.

Лена остановилась у стены, вздохнула и посмотрела на меня иначе — без веселья, без маски, без оглядки. Просто — как женщина, которая любит.

— Ну вот, — сказала она. — Теперь — можно.

Она шагнула ко мне ближе. Её ладони легли мне на лицо — тёплые, нежные. Она коснулась лбом моего лба — очень тихо, очень мягко. Мы стояли так несколько секунд. И потом — она поцеловала меня.

— С Новым годом, — прошептала она.

— С новым счастьем, — ответил я.

Мы пошли дальше, взявшись за руки — уже не скрывая. Ведь в эту ночь в обители каждый мог быть собой. И это было самое настоящее чудо.



34. «Машина времени». Аничков мост

И вот настал долгожданный день, когда Лена хлопнула по клавише на клавиатуре,
откинулась в кресле и бросила на меня хитрый взгляд.

— Вы что-то имеете мне сказать? — прищурился я.

— Держитесь крепко за край стола, Максим Сергеевич, — раздался ироничный голос Тургора, — вы можете немножко упасть с кресла!

— Я сделала это, Макс! — глаза Лены светились от радости.

— Доработала фреймворк?! — вскочил я с кресла спотыкаясь.

— А я ведь предупреждал, — язвительно заметил Тургор.
 
— Да! Теперь мы сможем не только моделировать будущее, но и плавно перемещаться во времени. Я практически смоделировала «Машину времени».

— Как это? — удивился я.

— Долго объяснять! Лучше сам погрузись в симуляцию и оцени новые возможности нашей системы.

— Я готов! — заинтригованно воскликнул я.
 
— Через десять минут запускаю симуляцию… Надевай шлем...

— … 1712 год, — прозвучал в голове голос Тургора, и туман начал постепенно растворяться.

Воздух на берегу Безымянного Ёрика густой, словно бульон, сваренный из запахов хвои, мокрой ольхи и сладковатой гнили болот. Гнус стоит столбом, лезет в глаза, в рот, вонзается в потную кожу. Давящий гул от мириад комаров, кружащих облаком над всем живым. Солнце едва пробивается сквозь чащу корабельных сосен и елей, свет — зелёный и тусклый, как в подводном царстве.

Я стоял на краю широкой, только что прорубленной просеки. Земля под ногами — не земля, а жижа из глины, перемятой хвоей, рыхлого торфа и вывороченных с корнями пней. Всюду лежат стволы-исполины, будто полёг великанский лес после побоища.

Звук — это не стук, а глухой, разноголосый гул. С разных концов просеки доносятся удары топоров: сочные, влажные — в сырую древесину, и сухие, звонкие — в подсушенную. Вторит им скрип пил и тяжкое, с хрустом, падение очередного великана. Где-то близко солдат-надсмотрщик в длинном кафтане, серый от грязи и
усталости, кричит на пленных шведов:

— Skynda, skynda! (Торопиться, торопиться!) — не понимая чужой речи, но жестом показывая, чтобы те шевелились резвее.

В ответ — хриплая, отрывистая ругань на своём языке. Двое пленных, в порванных синих мундирах без пуговиц, лица в грязи, волокут бревно. Один, с рыжей щетиной, бормочет другому:

— H;ll ut, Lars… H;ll ut… (Держись, Ларс… Держись…)

— Fan ta den h;r tr;skmarken… (Чёрт бы побрал это болото…) — сплёвывает второй, едва переводя дух.

Лица пленников — бледные, осунувшиеся, глаза — осторожные.

— Vi arbetar… l;ngsamt… marken ;r mjuk… (Работаем… медленно… земля мягкая…) — бормочет он, будто оправдываясь.

Другой, рыжебородый, тихо добавляет:

— B;ttre ;n f;ngl;gret… kanske… (Лучше, чем в лагере… может быть...).

Русский надсмотрщик, не улавливая смысла, но чувствуя интонацию, бросает через плечо:

— Не гунди, иноземец. Дело делай. Мост твой же держать будешь, коли надо.

Шведы переглядываются — то ли с усталостью, то ли с глухой насмешкой, — но продолжают работу. Каждый их шаг вязнет в глине, каждый вздох смешивается с запахом дёгтя: неподалёку на плоту стоит большая кадка со смолой, чёрная, густая, такая едкая, что режет нос даже на расстоянии. Плотники в грубых холщовых рубахах и портках, подпоясанные верёвками, подносят к ней доски, пропитывают их, чтобы река не сгрызла дерево в первый же год.

Русские работные люди в заскорузлых армяках и портках, лаптях по колено в грязи, обливаясь потом, роют канавы для отвода воды. Запах пота и кожи, смешанный с дымом, образует тяжёлую ауру.

— Гнус велик зело, людям и лошадям работать в тяготу… — сказал один из них, отмахиваясь от надоедливых насекомых.

— Господи, помози… — вздохнул другой. — А я те говорю, как вытащим сию топь до суха, тут и мост закладывать станут. Через реку-то эту.

— Какой мост, Тихон?

— Слышал, инженер-немец чертит уже. Мост деревянный, зело потребный будет. Царь-батюшка указал першпективу чинить.

— Плавно переносимся на три года вперёд, — снова прозвучал в голове голос Тургора.

Пространство вокруг начало мерцать и вибрировать. Мартовская грязь и коряги под ногами потекли светлыми линиями, словно жидкое золото, а деревянные доски мостовой выросли из воздуха, окрашенные тёплыми янтарными оттенками. Ремесленники мелькали ускорено, их движения оставляли за собой размытые световые шлейфы, молоты и гвозди искрились крошечными вспышками, а запах хвойной смолы растворялся в прозрачном холодном воздухе...

— … 1715 год, — предупредил Тургор, когда пространство вокруг перестало мерцать и перед глазами возникала новая картина.

Широкая деревянная арка свежего моста, ещё темнеющая от смолы, на дубовых сваях, с тяжёлыми деревянными перилами и разводным пролётом посредине, тянулась над водой. Доски, положенные плотными рядами, источали острый запах хвойной стружки, смолистых капель и утреннего холода. Первый Аничков мост — неказистый, но мощный, стоял — пока ещё не уверенно, словно прислушивался к собственному скрипу, — но уже соединял два берега, которые до этого казались слишком далёкими друг от друга.
 
Над Ёриком хрустальная дымка. Температура прохладная, ветер с реки обдувал лицо. Народу собралось изрядно — от рабочего люда до чиновных людей в кафтанах. Гул комаров отступил перед гулом человеческих голосов.

Двое местных крестьян в зипунах и лаптях, стоя в стороне, наблюдают с любопытством и недоверием.

— И пошто он разводной-то? — чешет затылок один. — Кому по Ёрику этому плавать? Барки, што ль, пойдут?

— Не наше это дело, — отвечает другой. — Начальству видней. Только смотри, какая стать! Теперь, поди, и пошлину с проезда снимать станут, как на других заставах...

— Гляди, как бы не размыло паводком, — ворчит старый плотник, простукивая топорищем сваю. — Ёрик-то сердитый, норов подмыть. Но, чай, выдержит. Крепко рубили!

Чиновник в длинном тёмном кафтане, сопровождаемый инженером-немцем в камзоле, чулках и башмаках с пряжками, важно обходит мост, щупая перила.

— Так, так… По чертежу, значит? — говорит чиновник картавя. — Доложу подьячему, дабы в ведомость внесли. Мост на Анишковой заставе, что на Безымянном Ёрике. Сие есть потребнейшая вещь для государевой дороги.

— Ja, ja, alles in Ordnung (Да, да всё в порядке), — кивает немец и продолжает на русском с сильным немецким акцентом. — Разводной механизм функционирует. Можно пропускать малые суда.

На северной стороне появляются солдаты Преображенского полка: трое десятков молодых, но закалённых людей, выстроившихся ровной линией. Блестят медные пуговицы, холодно звенят удила на лошадях сопровождающих офицеров. Шинели тёмные, тяжёлые, на сапогах — свежие следы мартовской грязи.

Офицер с усами, коротко постриженный, восклицает:

— По приказу! Испытание моста! Шаг равняй!

И солдаты начинают движение. Ритм их подхода к мосту отчётлив, тяжёл, как удар молота по дереву: «туп – туп – туп – туп…»

Когда первая шеренга ступает на настил, мост будто затаивает дыхание. Доски едва слышно вздрагивают под сапогами, но держатся. Солдаты идут, проверяя каждый прогиб телом строя.

— Слышь, Никодим, как поёт? — шепчет один из плотников.

— Не жалобно, а гордо. Значит — живой, — отвечает другой.

Солдаты проходят почти до середины, когда офицер резко поднимает руку:

— Остановись!

Строй замирает. Мост слегка вибрирует, но не прогибается. Офицер смотрит вниз, на воду, затем на опоры:

— Надёжно. Пока надёжно.

Солдаты продолжают движение к противоположному берегу. Плотники, выдохнув, смотрят вслед — будто провожают собственное дитя в первый поход.

Но испытание продолжается. Теперь к мосту подъезжают три тяжёлые повозки, нагруженные мокрым сеном, бочками и мешками провизии. Лошади фыркают, чувствуют новое строение под копытами, их сбруи пахнут металлом и глиной.

Кучер в овчинном полушубке кричит:

— Посторонись! Дорогу! Пробовать будем!

Первая повозка въезжает на мост, доски глухо принимают на себя вес. Колёса, покрытые слоем глины, оставляют влажный след на свежем древесном настиле.

— Эй, не быстро! — выкрикивает плотник Аксён. — Пусть мост к весу привыкнет!

Кучер только поднимает руку и чуть придерживает лошадей. Скрип усиливается — долгий, натужный, но уверенный. Повозка медленно продвигается вперёд. Две другие следуют за ней.

— Гляди-ка… держит… — произносит старший мастер, и в этих двух словах слышно больше гордости, чем если бы он произнёс длинную речь.

Собравшиеся вокруг рабочие, стражники, несколько купцов и просто любопытных прохожих обсуждают испытание, как событие, достойное летописи.

— Это ж какое дело — реку перешли не по льду, а по мосту!

— Не слыхать было раньше, чтоб столь широкий перелёт... — шепчет купец, — поди-ка, да возьмётся над речищем такая дерзость!

— Может, и торг теперь пойдёт по-иному. Люди через мост пойдут — всё изменится.

— Плавно переносимся на сорок пять лет вперёд, — раздался в голове голос Тургора.

Доски постепенно потемнели и превратились в гранитные блоки, которые вспыхивали серебристыми отблесками при каждом движении солнца. Люди вокруг ускоренно облачались в строгие костюмы и шинели — их фигуры то растворялись, то возникали в мгновенных вспышках цвета: тёмно-синий, серый, охристый. Скульптуры на мосту проявлялись как силуэты из света и тени, а шаги по камню оставляли тонкие волны, вибрирующие в воздухе.

— … 1760 год, — объявил Тургор, когда мельтешение прекратилось, и я увидел обновлённую картину.

Мост перестроен в камне. Стоит величественно: гранитные перила, массивные опоры, строгие линии архитектуры. Каменная поверхность моста ещё не отполирована временем: на ней — едва заметные следы резца, шероховатость, говорящая о свежей работе мастеров. Воздух изменился. Запах сырого леса и смолы окончательно вытеснен ароматами угольной пыли, конского навоза и пряным ароматом парфюма купцов, что уже не стыдятся французских отдушек. Над водой — густой запах сырости и каменной пыли. Ветер приносит с Невы солёную ноту, смешиваясь со смоляным запахом телег, которые проворачивают путь по Невскому проспекту. Но главное новшество, меняющее всё, – это фонари. На изящных кованых столбах горят первые масляные фонари, отбрасывая на камень неровные круги желтоватого света.
 
Гул города теперь постоянный: стук копыт, скрип колёс, гомон голосов.

По мосту движется пёстрая толпа. Кареты и коляски с гербами, гвардейские офицеры в белых мундирах, купцы в парчовых камзолах, дамы в кринолине, солдаты в плотных шинелях. Слышен иноязычный шёпот: немецкие купцы, шведы, матросы с иностранных судов.

Двое купцов, остановившись у перил, обсуждают новшество:

— Вот это, братец мой, по-нашему! Не то что тот деревянный, коий каждую весну починивать надо было. Ноне и фонари, слышь, по всей першпективе ставить будут. По столичному выходит!

— Оно-то так, да только, поди, и пошлины за проезд вздёрнули. А свет сей масляный — одна видимость, коптит, а не светит. Для господской, чай, забавы...

Молодой офицер в мундире, прогуливаясь с дамой под руку, с важностью поясняет:

— Видите, сударыня, какая стала твердыня! Сей мост ныне — украшение столицы. Говорят, его сиятельство граф Растрелли сам чертежи оные одобрял. Совсем иной вид у проспекта!

Дама, щурясь, отвечает:

— Ах, да, mon cher... И фонарики презабавные. Только что-то холодно от камня сего, неласково. И пусто как-то на быках этих... Недостаёт украшений, амуров резных...

Возчик, пропускающий карету, бурчит себе под нос:

— Шире сделали, а тесноты меньше не стало... Вся знать сюда повалила. Эх, стоять теперь тут, пыль глотать, покуда их милости разъедутся...

Фонарщик в засаленном армяке, карабкаясь по приставной лесенке, чтобы поправить фитиль, перекрикивается с товарищем:

— Вась! А не слизать ли нам масла маленечко? Всё равно сих стеклянных шаров до ночи полдюжины камнями побьют... Народ ноне озорной!



35. Кони — свидетели эпох

— Быстро переносимся на восемьдесят один год вперёд, — сообщил Тургор.

И вот гранитные плиты замерцали, пропуская солнечный свет, линии моста стали изящнее. Каменные опоры обрастали декоративными скульптурами, как будто лепились прямо из воздуха. Прохожие облачились в цилиндры и кринолины, а кареты неспешно покатили по мосту. Бронзовые кони на мгновение «ожили» в солнечном свете, их мускулы мерцали медными и золотыми бликами, как живые.

— … 1841 год, — объявил Тургор, как только мы достигли нужной временной точки. — Рождение символа.

Мир взрывается светом и блеском. Слепящее солнце отражается в гранёных стёклах керосиновых фонарей и лакированных каретах, заливает светло-серый гранит моста и золотистую патину бронзы. Воздух гудит от гула города: чёткий стук копыт по брусчатке, лёгкий скрип рессор, шелест шёлка и муара, смех.

Их четыре. «Укротители коней». Бронза, живая и дышащая. Если бы я мог прикоснуться, то ощутил бы не холод металла, а энергию, напряжение. Каждая мышца, натянутые сухожилия, раздутые ноздри и воля в глазах юношей – всё кричало о борьбе. Солнце печёт им спины, нагретая бронза отдаёт тепло в воздух.

Весна сороковых: воздух пахнет влажным асфальтом и краской от свежих вывесок. Мост украшен скульптурными элементами; вокруг — суета петербургских улиц: экипажи, стоящие люди в цилиндрах, дамы в корсетах и платьях с кринолинами, французские шарфы, английские пальто. Речь аристократов пропитана иностранными словами: «месье», «мерси», «бал», — как украшение разговора.

Температура прохладная; тёплый пар от телег смешивается с прохладой Невы. Асфальтовая пыль, запах лака, кожи и дорогих духов. Утро над Фонтанкой поднимается медленно, словно город не смеет сразу впустить свет к тому месту, где вот-вот появится что-то новое. Каменные перила Аничкова моста покрыты тонким инеем: мороз не злой, но цепкий, и воздух звенит, будто тончайший хрусталь.

Толпа гуляет. Дамы в широких кринолинах, от которых пахнет духами из флаконов с золочёными крышечками. Запах пудры смешивается с запахом конского пота и горячего масла из тормозных механизмов экипажей. Кавалеры во фраках и военные в мундирах с золотым шитьём.

Группа аристократов останавливается перед скульптурой.

— Божественный Клодт! — восклицает молодой человек с тросточкой. — Смотрите, какая анатомия! Совершенно живые! Кажется, слышишь их храп.

Его спутница, обмахиваясь веером, кокетливо жмурится:

— Ах, как страшно! Этот юноша... он вот-вот не удержит. Мне даже дышать трудно от этой мощи.

Рядом двое мастеровых в засаленных поддёвках, сняв картузы, смотрят с иным пониманием.

— Вот это работа... — тихо говорит один, проводя рукой по воздуху, повторяя изгиб мышцы коня. — Чтоб так из меди... Эвон жилы-то, как вервища... Это ж сколько сил потратить надо, дабы этакого коня усмирить.

Извозчик, пропуская щегольской фаэтон, одобрительно цокает языком:

— Ну, братцы, красота-то какая! Теперича наш мост — первый сорт! Ни у кого в мире этаких кобыл нету!

Два купца в длинных кафтанах:

— И почто казне понадобились эти кобылы бронзовые? На мост бы деревянный, аль на брусчатку деньги употребить!

— Молчи, Семён Петрович... Сила-то какая, мощь! Империю нашу всю в них... Турка бьём, и конь необъезженный покоряется. Красиво!

— Очередной временной срез, — предупредил Тургор.

Ветер внезапно становится холодным, туман оседает на мосту и рассыпается в сверкающие белые и серебряные нити. Люди и экипажи исчезают, а на их месте возникают грязные шинели и матросы с винтовками. Их фигуры оттеняются красными, коричневыми и серыми пульсирующими полосами света. Скульптуры затуманиваются, покрываясь ледяным налётом. Звуки разговоров исчезают, их место занимает топот солдатской колонны и глухой гул революционной песни.

— … 1917 год, — мрачно заметил Тургор. — Разлом.

Холод и влажность дышат из Невы. Осенние туманы сливаются с дымом печей. Воздух пропитан запахом плесени и горелого масла; город гудит от барахтанья перемен. На мосту — люди в грязных шинелях, солдаты с бязевыми петлицами, матросы с хриплыми голосами, и разношёрстные толпы рабочих и крестьян. В витринах развешены листовки, пергаменты с лозунгами; в воздухе — запах бумаги, чернил и бензина.
 
Бронзовые кони Клодта стоят, окаменевшие свидетели. Их мощь и ярость теперь кажутся иными — не триумфальными, а отчаянными. На могучие бока одного из них наклеен свежий, ещё влажный плакат: «Долой буржуев! Земля — крестьянам, заводы — рабочим!». Клочья старых афиш и объявлений содраны, на гранитных постаментах – следы штыков и пуль.

По мосту не гуляют. По нему маршируют. Колонны солдат в рваных шинелях, с винтовками за спиной, с красными бантами на груди. Лица уставшие, ожесточённые, но глаза горят.

— Вся власть Советам! — несётся чей-то молодой, хриплый голос. — Добираться до Зимнего, братаны!

— Тащи, Василь, тащи пулемёт, вон за того коня! — кричит другой, указывая на скульптуру. — Прикроем ребят!

Их шаг тяжёл и гулко отдаётся в камне. От них пахнет потом, порохом, кожей и холодным металлом оружия. Они не замечают красоты — они видят стратегический объект.

На углу, у моста, толпится народ: рабочие в промасленных куртках, женщины в платках, испуганно прижимающие к себе узелки.

— Господи, царя не стало, и что теперь будет... — шепчет старуха, крестясь на церковь вдали. — До чего дожили, до чего...

— Молчать, буржуйка! — обрывает её парень в кожаной тужурке. — Теперича народная власть! Слышишь? Народная!

Смутное солнце едва пробивается сквозь серое небо, и мост становится ареной, где встречаются страх и надежда.

И вот вдоль мостовой оси слышен ритмичный топот — строй Красной армии, медленно и уверенно проходящий по мосту. Солдаты, выстроившись в колонну, шагают ровно, ноги глухо бьют по гранитным плитам, плечо к плечу, и вместе с ними — песня: низкая, гулкая, хрипловатая, но непреклонная.

— Смело, товарищи, в ногу! Духом окрепнем в борьбе, — слышно сквозь туман, через шёпот ветра и стоны воды.

Толпа расступается, но некоторые, подпрыгивая на месте, повторяют строки, подхватывая мотив. Рабочие с перекошенными лицами и грязными руками смеются и кивают, а матросы тихо напевают себе под нос, сжимая винтовки.

Аристократы уже почти не появляются: их бледные лица теперь редкость, а одежда нарушена — платье испачкано, шляпы сорваны ветром. Между рядами солдат и толпой рабочих разгораются споры:

— Кто теперь вершить будет?

— Советы! Вот где сила!

Руки дрожат от холода, пальцы мёрзнут в суконных перчатках, грязь налипает на сапоги. С неба капает дождь, образуя ледяные струйки на граните мостовой.

— Готовься к очередному прыжку, — услышал я голос Тургора.

Толпа на мосту растягивается и растворяется в морозной дымке. Дым и туман быстро сгущаются, превращаясь в снежные вихри и ледяные узоры на граните, мерцающем холодными голубыми, серебристыми и фиолетовыми бликами. Люди прижимаются к перилам, их силуэты мерцают тёмно-зелёным и серым. Вихрь времени закручивался, и холодный воздух рассыпает прошлое в разноцветную пыль. Вдали прогремел взрыв авиационной бомбы. Мост, как живое существо, дрожит от взрывов.

— … 1941 год, — трагично объявил Тургор. — Осада.

Воздух стал другим — колючим, едким. Он вязкий, как дёготь, и состоит из смеси гари, дыма горящих зданий, тлена и сладковатого запаха, который потом, много позже, они поймут — это запах голода и смерти. Дышать им — всё равно что глотать золу.

Свет обманчив. Днём — серый, плоский, под цвет неба и закопчённых фасадов. Ночью – кромешная тьма, которую прорезают лишь лучи прожекторов и багровые отсветы пожарищ.

И звук. Он вбивается в самое нутро. Это не гул, а вой. Пронзительный, леденящий душу вой сирен воздушной тревоги, который обрывается оглушительным, сжимающим землю грохотом разрывов. Стеклянный дождь из окон домов на проспекте, лязг осколков о гранит моста.

Аничков мост неузнаваем. Величественные кони Клодта исчезли. Их спрятали в саду Аничкова дворца. Позже, в мае 1942 года их в деревянных саркофагах зароют в землю.

Диалоги сухи и коротки:

— Есть ли у вас сухарей?

— Да, у старой у печи...

— Где дрова?

— В подвале, если повезёт…

Кто-то произносит молитву шёпотом:

— Господи, не оставь нас!

По мосту не маршируют — по нему бегут и падают. Люди в затемнённых пальто, с истощёнными лицами, с безумием в глазах, метнулись врассыпную при первом завывании сирены.

— В укрытие! Быстрее! — кричит хриплый голос женщины, таща за руку ребёнка.

— Мама! Ма-а-ма! — детский плач, заглушаемый нарастающим гулом немецкого бомбардировщика.

Где-то рядом, у перил, лежит опрокинутая детская коляска, и никто не обращает на неё внимания. От ближайшего дома тянет гарью и пылью. По брусчатке, отдаваясь в костях, проходит гулкий удар очередной бомбы, упавшей двумя кварталами дальше.
 
Вокруг испуганные, измождённые лица, серые шинели бойцов МПВО, тусклые отблески пожаров на мокром камне и призрачный, несмываемый запах войны. Бронзовые укротители, спрятанные в саду Аничкова дворца, молча пережидают смерть, падающую с неба на город, который они украшали.

— Переносимся в наше время, — прервал этот кошмар голос Тургора в голове.

И вдруг снег и туман растворились в ярком летнем свете, мост вспыхнул золотыми, оранжевыми и тёплыми белыми бликами, гранит засиял гладью, а перила отразили голубое небо и мерцающие отблески воды. Туристы, молодёжь и официанты появлялись и исчезали как разноцветные вспышки — красный, синий, зелёный, жёлтый. Бронзовые кони сияли на солнце. Вихрь времени замедлялся, прошлое и настоящее сливались в единую пульсирующую картину, а мост, сияющий всеми цветами и отблесками, дышал историей, красотой и ритмом современного города.

— … 2025 год, — оптимистично возвестил Тургор.

Воздух стал сложным, многослойным. Лёгкий фоновый запах выхлопов смешивается со сладковатым ароматом кофе из термостаканов, парфюмерными шлейфами и свежестью, приносимой ветром с Невы. Он динамичен, постоянно меняется.

Звук — это плотный, но негромкий городской гул. Ровный шёпот автомобильных шин по идеальному асфальту, приглушённые аккорды уличного музыканта с набережной Фонтанки и сотни обрывков разговоров на разных языках, сливающихся в единый поток.

Свет играет на мосту всеми гранями, отражаясь в стёклах и хромированных деталях автомобилей и в чистой воде канала.

Люди. Их потоки разделены и сливаются. Бегуны в технологичной одежде, с наушниками, скользят по тротуарам, их дыхание ровное и глубокое. Туристы замирают, подняв планшеты и смартфоны, экраны которых на мгновение повторяют один и тот же ракурс – могучий конь и шпиль Адмиралтейства.

— ... and this is the fourth one, he’s wrestling the horse, it’s incredible... (... и это уже четвёртая фотография, он борется с лошадью, это невероятно...) — доносится американский акцент.

— А я тебе говорил, что их четыре, и все разные! — спорит подросток с отцом. — Смотри, вот этот почти упал, а этот уже побеждает!

По мосту бесшумно проскальзывают электрокары и доставщики на электросамокатах. На скамейке у перил девушка в умных очках что-то уверенно диктует, её пальцы порхают в воздухе перед невидимым интерфейсом. Рядом парочка пожилых ленинградцев, глядя на воду, обсуждает, что вот уже и подсветку новую сделали, а в их время мост был тёмным и более таинственным.

Бронзовые кони и их укротители больше не ведут диалог только с историей. Теперь они — часть бесконечного цифрового потока. Их изображения в реальном времени разносятся по спутникам и серверам, их метки отмечены на миллионах карт, их образы живут в соцсетях и блогах. Они такие же неотъемлемые и привычные, как сотовая связь, но их подлинная, физическая мощь по-прежнему заставляет людей замедлять шаг и поднимать голову.

— Тургор! Конец симуляции!



36. Постановка задачи

— Ну как впечатления? — поинтересовалась Лена, когда я снял шлем. Глаза её удовлетворённо искрились.

— Это потрясающе! Невероятно! Как тебе это удалось?! Путешествие в прошлое! Я видел, как строили Аничков мост, как появились конные скульптуры, как маршировали по нему отряды Красной гвардии, как выли сирены воздушной тревоги и разрывались снаряды во время блокады…

— Реалистично? — улыбнулась Лена. — А ведь это не действительные события, а всего лишь историческая симуляция.

— А ещё меня поразили плавные временные переходы, словно я действительно путешествовал на машине времени, — продолжал я делиться переполняющими меня эмоциями.

— Ну что, для моделирования процесса трансформации общества подойдёт? — хитро спросила Лена.

— А то сама не знаешь? Ты же моя умница! — расплылся я в широкой улыбке. — Да с таким инструментом мы с тобой просто обречены на успех!

— Твой ход, маэстро! С чего начнём?

— С постановки задачи, разумеется, — ответил я, пересел в рабочее кресло и включил свой монитор. — Ещё раз сформулируем наши цели.

Я напечатал первые пять пунктов и попросил Тургора, озвучить их для Лены.

1. Современная цивилизация, и в особенности её российская модель, находится в состоянии глубокой системной энтропии.

2. Магсусизм оказался единственной устойчивой формацией, в которой полностью отсутствуют внутренние противоречия и эксплуатация человека человеком.

3. Следовательно, нашей глобальной целью является установление Магсусизма — строя, основанного на прямой кибернетической демократии и власти объективного Закона.

4. Однако, попытки «лечить» современное общество традиционными методами — реформами, частичными преобразованиями или сменой персоналий во власти — обречены на провал из-за ригидности «вечной мерзлоты российского менталитета» и ожесточённого сопротивления правящей элиты.

5. Поэтому переход к Магсусизму не может быть осуществлён широкими народными массами или действующей элитой.

— Есть вопросы по этим пяти пунктам? — спросил я Лену, после того как Тургор с пафосом прочитал их вслух, добавив от себя:

— Ну это и ежу понятно. Жги дальше, Макс!

— Ты сформулировал, на первый взгляд, невыполнимую цель, — усмехнулась Лена. — И…?

Я бросил на Лену вызывающий взгляд и продолжил печатать:
 
6. Единственно верный путь заключается в запуске механизма полного обновления, аналогичного биологическому циклу омоложения медузы Turritopsis dohrnii.

7. Движущей силой такого перехода должна стать интеллектуальная элита, к которой относятся представители творческо-аналитического психотипа общества.

8. Интеллектуальная элита является «стволовыми клетками» общества. Подобно тому, как Turritopsis dohrnii использует внутренние ресурсы для пересборки организма, интеллектуальная элита должна выступить в роли «социальных биотехнологов», запускающих процесс трансдифференциации.

9. Поскольку прямая политическая борьба неэффективна против репрессивного аппарата, интеллектуальная элита должна применить метод «социального CRISPR-Cas13». В обществе роль вирусов играют «паразитические мемы»:

·        Идея о необходимости «сильной руки» (патернализм).
·        Убеждённость в том, что «от нас ничего не зависит» (социальный фатализм).
·        Культ накопления и брендового потребления (стяжательство).

10. Главным препятствием остаётся менталитет. Магсусизм предполагает «антропологическую революцию» — переход от человека-потребителя к человеку-созидателю. Метод циклического омоложения медузы подсказывает, что это изменение не может быть разовым.

11. Для реализации этого грандиозного плана интеллектуальная элита должна использовать возможности квантового превосходства, достигнутого в «Нескромной обители». Квантовая машина позволит не только предсказывать будущее, но и управлять им в реальном времени.

12. Переход к Магсусизму через метод «трансдифференциации общества» — это не просто фантастическая идея, а биологически обоснованная необходимость. Как медуза Turritopsis dohrnii обманывает смерть, возвращаясь к истокам своего потенциала, так и человечество, ведомое своим интеллектуальным авангардом, должно сбросить омертвевшую кожу старых формаций.

13. Правящая элита, олигархи и силовые структуры — это клетки, поражённые «вирусом власти», которые должны быть деактивированы и замещены здоровыми структурами АРК. «Вечная мерзлота» менталитета может быть растоплена только через создание среды, где честность и творчество становятся биологически выгодными стратегиями выживания.

14. Магсусизм предлагает цивилизации шанс на социальное бессмертие — бесконечный цикл обновления, где каждое новое поколение приносит в мир свежесть полипа, а не дряхлость умирающей медузы.

15. Название тайного общества «Тургор» было выбрано не случайно. В биологии тургор — это внутреннее давление растительных клеток, позволяющее росткам пробивать асфальт. Аналогично, интеллектуальная элита должна накопить критическое «давление смыслов», способное разрушить монолитную корку репрессивного государства.

— Прочти очередные 10 пунктов, — попросил я Тургора, прекратив печатать.

Тургор добросовестно озвучил мой текст для Лены, но на этот раз вместо язвительного комментария, лишь многозначительно хмыкнул.

— Эта аналогия с бессмертием медузы интересна… Но пока звучит слишком абстрактно. Я ничего не поняла… — честно призналась Лена.

— Сейчас я расшифрую некоторые пункты списка, и ты всё поймёшь, — засмеялся я и продолжил печатать:

6. Социальный аналог механизма полного обновления в переходе к Магсусизму:
·        Осознание интеллектуальной элитой невозможности жизни в текущей системе (Реакция на критическую энтропию среды).
·        Демонтаж бюрократических и иерархических структур старого общества (Утрата прежней морфологической структуры).
·        Переходный период «Тургора» — тайного научного управления (Агрегат недифференцированных тканей).
·        Установление основ Магсусизма: АРК и баллов полезности (Формирование фундамента для нового роста).
·        Функционирование зрелой Идеалии (Рождение обновлённого организма).

Необходимость «выкорчёвывания» накопленных системных ошибок — коррупции, сословности и патернализма (Работа специфических генов, обеспечивающих репарацию ДНК и сброс эпигенетических маркеров старения).

7. Движущей силой такого перехода выступает интеллектуальная элита, к которой относятся представители творческо-аналитического психотипа общества: учёные, инженеры, философы, передовые студенты. Их принципы — истина, свобода творчества, гуманизм и самореализация через созидание. Интеллектуальная элита должна осознать свою роль как «иммунной системы» человечества и запустить механизм полного обновления.

8. Интеллектуальная элита использует «биологический материал» старого общества (людей, инфраструктуру) для создания новых, функциональных «органов» Магсусизма.

9. В биологии система Cas13 распознаёт патогенную РНК и разрезает её, предотвращая репликацию вируса. В обществе роль вирусов играют «паразитические мемы». Интеллектуальная элита должна применить метод «социального CRISPR-Cas13». Она должна запустить в информационное пространство «когнитивный антивирус» — самореплицирующиеся идеи Магсусизма, которые используют стигмергию. Когда критическая масса «рецептивного» населения будет инфицирована идеями справедливости и личной ответственности, защитные механизмы старой элиты (пропаганда и страх) перестанут работать.

10. Интеллектуальная элита могла бы создать подпольные цифровые платформы — безопасные, модерируемые ИИ сети, доступные только единомышленникам-учёным, студентам и философам. Эти «виртуальные цисты» симулируют Магсусизм в VR-средах, где участники «перепрограммируют» свои мировоззрения через иммерсивное образование и совместные симуляции. Аналогично клеточной трансдифференциации, пользователи проходят «тренировку ментальной пластичности» через нейрофидбек и ИИ-руководимые дебаты, растворяя старые идеологии и регенерируя коммунальные этики. Интеллектуальная элита развёртывает «вирусы идей» — фильмы, философские трактаты, ИИ-генерированный контент, предназначенные для «подавления» вредных культурных генов вроде цинизма и индивидуализма. Философы создают нарративы, представляющие Магсусизм как эволюционную судьбу, распространяемые через анонимные подкасты и AR-накладки в академических настройках. Передовое студенчество, как «плюрипотентные клетки», адаптирует их для peer-сетей (одноранговых, децентрализованных), запуская каскадные сдвиги в коллективном сознании, вносят вклад через геймификацию участия, способствуя вовлечённости нового поколения.

11. К сожалению, не все представители интеллектуальной элиты могут быть вовлечены в этот процесс. На первых этапах будет проводиться тщательный отбор кандидатов, допущенных к использованию квантового превосходства «Нескромной обители» через распределённые сети, работающие на квантовых каналах связи. Это сделает сеть абсолютно неуязвимой для взлома или захвата силовыми структурами старого режима.

— Макс! Всё время забываю, что ты философ по образованию, — усмехнулась Лена. — Столько не лишённых логики вычурных выражений, научных понятий. А вот с какого конца ко всему этому подступиться, не представляю. Тургор, может быть, ты можешь уточнить, в чём конкретно наша задача?

— Макс весьма логично представил механизм полного обновления общества, аналогичный биологическому циклу омоложения медузы Turritopsis dohrnii, — поддержал меня Тургор. — Для этого потребуется решить не один десяток задач, и желательно в заданной очерёдности. — После глубокомысленной паузы Тургор обратился ко мне: «Макс, надеюсь, ты нам представишь приоритетность и очерёдность выполнения этих задач?»

— Конечно, мои дорогие! Ведь мы одна команда! — засмеялся я. — А для тебя у меня уже есть первая приоритетная задача — создание и запуск в информационное пространство «когнитивного антивируса» через геймификацию участия, способствуя вовлечённости нового поколения. Другими словами, необходимо разработать самую популярную на сегодняшний день, захватывающую компьютерную игру, которую назовём «Идеалия».

— Я понял о чём ты! — воскликнул Тургор. — Это гениально! С удовольствием примусь за эту задачу. Завтра представлю тебе первый вариант игры.

— А нам с тобой, Лена, необходимо обсудить с Аркадием и Софьей, кого из числа интеллектуальной элиты, находящейся на поверхности, мы сможем привлечь в наш проект. И как это сделать, чтобы сохранить при этом полную конспирацию нашего научного центра.

Я связался в чате с Аркадием, и после небольшой переписки, сообщил Лене: «Они ждут нас через полчаса в «комнате для релаксаций».