Она звонила 15 раз. Последний звонок изменил всё

Она звонила 15 раз. Последний звонок изменил всё.


Жизнь Дмитрия была выстроена по канонам успешности: стекло и бетон офисной башни, перспективный проект, команда под началом, арендованная, но просторная квартира в престижном районе. Он взбирался вверх, отрубая прошлое, как ступеньки старой, ненужной лестницы. Самым большим и неудобным обломком этого прошлого была мама.
Она жила в тысяче километров от него, в том самом городе, где пахло липами и пылью, а не кофе и деньгами. Ее звонки стали для Дмитрия фоновым шумом, назойливым гудением мухи, бьющейся о стекло его новой, налаженной жизни. «Митя, как дела?», «Митя, ты поел?», «Митя, просто хотела услышать твой голос». Он сбрасывал их один за другим, отмахиваясь краткими, дежурными СМС: «На совещании», «Очень занят», «Перезвоню позже». Но это «Позже» никогда не наступало.
В тот день у него был настоящий ад: срыв дедлайна, разгневанный клиент, нервотрепка с подрядчиками. Дмитрий чувствовал себя загнанным зверем, когда его телефон, лежащий на столе, снова завибрировал. Один раз. Потом еще. И еще. Он не смотрел на экран, лишь сжимал кулаки от бессильной ярости. Это снова она. Всегда не вовремя. Всегда.
Когда все вокруг немного утихло, он взял телефон, чтобы наконец отправить гневное сообщение, и замер. На экране горела цифра 15. Пятнадцать пропущенных вызовов от мамы за последний час. Это было уже за гранью. Какая-то истерика, климакс, старческий маразм! Он представил ее — вечно озабоченное лицо, платочек в руках, — и его переполнила волна раздражения, граничащего с отвращением. Хватит. С этим нужно было кончать раз и навсегда.
Он вышел в пустую кухню на этаже, прислонился лбом к холодному стеклу окна и набрал номер. Гудки были короткими, тревожными. Он готовился излить на нее весь свой накопившийся стресс, облечь его в слова «хватит меня доставать», «я не твоя собственность», «живи своей жизнью».
Трубку взяли на третьем гудке. Но это был не ее голос, не тот мягкий, виноватый тенорок. Голос был мужским, низким, безразличным и профессиональным.
— Алло?
Дмитрий сбился с готового ритма.
— Мама? — глупо спросил он.
— Это врач. Городская клиническая больница №4. С кем я говорю?
Слова «врач» и «больница» ударили в виски, но гнев был сильнее. Значит, притворяется? Играет в больную, чтобы он примчался? Какая дешевая манипуляция!
— Это Дмитрий, сын... — он назвал имя матери. — Что случилось? Почему вы взяли ее телефон?
— Ваша мать была доставлена к нам с острым нарушением мозгового кровообращения, — голос врача был ровным, как ЭКГ на прямой линии. — Примерно час назад. Она, не приходя в сознание, к сожалению, скончалась пятнадцать минут назад.
Мир не замер. Он не рухнул. Он просто съежился до размеров телефона, прилипшего к мокрому от внезапного пота уху. Дмитрий попытался что-то сказать, но из горла вырвался лишь странный, сдавленный звук.
— Вы где? — наконец выдавил он.
— Приемное отделение. Вам нужно приехать для оформления документов.
Слова повисли в воздухе, лишенные всякого смысла. «Оформление документов». Звучало так, будто ему нужно было приехать подписать бумаги на доставленную мебель, а не забрать тело матери.
Дмитрий стоял на холодной кухне, и мир вокруг плыл. Стекло, бетон, успех — все это рассыпалось в пыль. Осталась только цифра — тысяча километров. Пропасть. Проклятое расстояние, которое он сам с таким наслаждением выстроил между их жизнями.
Он не помнил, как оказался в такси, как бормотал адрес аэропорта. Глаза запотевшего таксиста в зеркале заднего вида видели просто еще одного утомленного бизнесмена. Он не увидел, что внутри у пассажира рухнула вселенная.

В аэропорту — ад. Ближайший рейс только через пять часов. Пять часов. Пять вечностей. Он метался по терминалу, не в силах сесть, сжав телефон в потной руке, как будто это была та самая трубка, которую он не взял. Он видел ее лицо — не то, что только что в больнице, а живое. Видел, как она смотрит на телефон, ждет. И снова набирает. И снова.
Он смотрел на эти пятнадцать пропущенных вызовов на экране своего телефона. Каждый гудок был криком. Каждый сброшенный звонок — хлопком двери перед этим криком. Он представлял, как она, теряя сознание, падая в пустоту, снова и снова тщетно жмет на кнопку с его именем. А он в это время раздражался на совещании, злился на клиента, пил кофе.
Пять часов спустя он втиснулся в кресло самолета. Каждый километр, который пролетал лайнер, отмерял хлесткую пощечину его собственному эгоизму. Он строил карьеру, откладывал «на потом», был «очень занят». А она в это время, в своей маленькой квартирке с цветочными обоями, которые он всегда считал безвкусными, просто старела. И, как оказалось, умирала. В одиночестве.

Приземление. Родной город. Тот самый, где пахло не авиационным топливом, а пылью и первой майской листвой. Он поймал первую попавшуюся машину и, почти не дыша, выдохнул адрес больницы.
Таксист, пожилой мужчина с усталыми глазами, покосился на него:
— К кому? Не к добру в такое время туда.

Дмитрий лишь мотнул головой, глядя в окно на проплывающие знакомые и чужие улицы. Здесь он вырос. Здесь он последний раз был два года назад. На дне рождения матери, когда он уехал раньше на один день, потому что «горят сроки».

Больница. Желто-кирпичное здание, облупившееся, мрачное. Он влетел в двери приемного отделения, сбив с ног пожилую женщину с капельницей на колесиках. Не извинился.
— Я Дмитрий Ермаков! Моя мать... — его голос сорвался на высокой ноте.
Медсестра за столом, не поднимая глаз, что-то проверила в компьютере и кивнула куда-то вглубь коридора.
— Вас ждут. Кабинет 34.
Лицо врача, когда Дмитрий ворвался в больницу, было маской из усталости и привычки к чужому горю.
— Она пыталась позвонить вам, — равнодушно, констатируя факт, сказал врач. — Когда ей стало плохо. Судя по истории вызовов, она набирала ваш номер раз за разом. Пока хватило сил.
И вот он шел. Длинный, пахнущий антисептиком и смертью коридор. Его вел тот самый врач с телефонным голосом. Он шагал быстро, его белый халат развевался, а Дмитрий едва поспевал, спотыкаясь о собственную пустоту.
Каждый шаг по скользкому линолеуму отдавался в висках молоточными ударами: «пропущенный вызов... пропущенный вызов... пропущенный вызов...». Пятнадцать шагов. Пятнадцать жизней.
Врач остановился у неприметной двери.

— Она здесь, — он сказал это так, будто сообщал номер рейса. — Подготовьтесь.
Дмитрий не был готов. К этому нельзя быть готовым. Никогда. Он вошел в маленькую, тускло освещенную комнату. На узкой каталке лежало тело, накрытое простыней. Врач отогнул край. Дмитрий увидел ее лицо. Оно было бледным и умиротворенным, но в застывших чертах читалось нечто — не боль, не страх. А недоумение. И надежда. Та самая надежда, с которой она ждала его голоса все эти годы.
И все, что было построено за эти годы — карьера, статус, уверенность — рухнуло в один миг, когда он увидел ее.

Врач что-то говорил про документы, про морг, но Дмитрий уже не слышал. Звуки доносились сквозь плотную, ватную пелену, которую намотало на него отчаяние. Он стоял на коленях на холодном кафельном полу, прижавшись лбом к металлическому бортику каталки, и его тело сотрясали беззвучные, сухие спазмы. Он не плакал. Слез не было. Была лишь всепоглощающая, физическая боль где-то в районе диафрагмы, будто его разрывали изнутри.
И тут его взгляд упал на ее руку, свисавшую с каталки. Пальцы были сжаты в слабый, но упрямый кулак. Что-то белело между пальцами.
Сердце Дмитрия пропустило удар, а затем заколотилось с бешеной силой. Он потянулся дрожащей рукой и осторожно, боясь причинить боль, разжал ее окоченевшие пальцы.
Там лежал крошечный, смертельно смятый комочек бумаги. Тот самый листок из блокнота, что всегда лежал у их домашнего телефона, с рекламой пиццерии на обороте.
Он с величайшим трепетом, будто разминируя бомбу, развернул его. Пальцы его дрожали.
Почерк был неузнаваем. Видимо, писала, когда почувствовала неладное. Не ее ровные, учительские буквы, а пляшущие, корявые закорючки, которые вели страшную борьбу с наступающим небытием. Но слова, эти два слова, выведенные с последним остатком воли, прожигали бумагу, как раскаленное железо:

— Митя, прости.

Он смотрел на эту записку, и в голове с безумной скоростью пронеслись все их разговоры. Вернее, его отговорки. «Мама, я занят». «Мама, не до тебя». «Мама, у меня своя жизнь». Он кричал на нее в последний их разговор недельной давности, обвиняя в том, что она «душит» его своей заботой. А она извинялась. Всегда извинялась. И теперь, умирая, одинокая, в холодной больничной палате, ее последней мыслью, последним усилием было не спасти себя, не позвать на помощь. А попросить у него прощения.

Прости за что? За то, что мешала? За то, что любила? За то, что осмелилась умирать в неудобное для него время? За то, что своим уходом доставила ему такие хлопоты?
Записка выпала из его ослабевших пальцев и медленно, как падающее перо, опустилась на пол.

Врач, стоявший в дверях, тихо произнес:
— Она держала его очень крепко. Мы не смогли забрать, не причинив... неудобств.
Дмитрий поднял голову. Он смотрел на это бледное, умиротворенное лицо, и впервые за долгие годы увидел не «назойливую старушку», а маму. Ту самую, что когда-то сутками не отходила от его кровати во время тяжелой ангины. Ту, что откладывала с каждой зарплаты, чтобы купить ему первый компьютер. Ту, чьи глаза светились от счастья, когда он просто звонил и говорил: — Привет, мам, как дела?
И тут его прорвало. Тихий, прерывистый стон вырвался из самой глубины души, а за ним хлынули слезы. Не сдержанные, деловые, а дикие, животные, захлебывающиеся. Он рыдал, обхватив холодную руку матери, каясь и умоляя о прощении, которое уже никто и никогда не мог ему даровать.
Последний звонок, который он так и не взял, прозвучал не для него. Он прозвучал в нем. И этот звонок, оглушительный и беспощадный, будет звучать теперь всегда. Это был звонок в его собственную пустоту. И ответа на него не было. Лишь эхо в тишине, которое повторяло два слова, написанные дрожащей рукой:
— Митя, прости.