Любить любовь продолжение-14

 
               
                ПАТРИК ДИАВР

                Часть I. Дорога на Парнас

  Обещание, данное умирающей матери Антуана, крестная Полина Апполоновна Огиевская выполнила ровно в тех пределах, в каких позволяла её холодная натура. Будучи человеком набожным, ревностно исполняющим все религиозные обряды, она, скорее всего, тяготилась необходимостью соблюдать данный в столь скорбную минуту зарок: стать матерью невесть откуда взявшемуся на её жизненном пути ребёнку.
Она забрала сироту к себе после гибели его родителей. Надо отдать должное наставнице: она искренне скорбела по подруге, и со временем приёмыш привязался к ней, даже полюбил. Однако дотошность тетушки (так теперь он её называл) порой сводила его с ума. Усердие, с которым она старалась заменить ему мать, заставляло юношу иногда убегать из дома в кварталы, где таилось много опасностей.
После окончания начальной школы опекунша, посоветовавшись с братом Сержем, решила: Антошу необходимо отправить в закрытую школу с безупречной репутацией.
Учебные заведения с хорошим именем порой бывают похожи на женщин с обманчивой внешностью. На первый взгляд они кажутся хрупкими, даже чем-то сродни эльфу, а копнёшь глубже — это жёсткий механизм дисциплины и дедовщины.
Интернат встретил подростка враждебно, и последующие годы учебы ему приходилось кулаками отстаивать своё место под солнцем. Он стремился утвердить свой авторитет, завоевать уважение сверстников и старшеклассников, используя для этого самые разные, в том числе и противозаконные, способы. На одноклассников, впрочем, он производил благоприятное впечатление: был внешне общителен, дружелюбен и всегда очень хорошо относился к слабым, к тем, кто зависел от него. Оказывая покровительство, он чувствовал себя могучим и щедрым Робин Гудом, благородным разбойником, дарящим людям немного счастья.
Одним из тех, кто нуждался в его защите, был замкнутый юноша из его класса — хрупкое создание, в котором покровитель нашёл так много всего, что будет интриговать и очаровывать его до конца дней. Это был его единственный друг, который, однако, не упускал случая, чтобы подвергнуть его критике. Насмешник обращал внимание на слабости своего защитника, смеялся над недостатками своего кумира, который, впрочем, никогда не терпел даже малейшего замечания в свой адрес. Тот был словно шут Шико при дворе французского короля Генриха III. Этот дерзкий юноша имел вольность говорить с Антуаном, как хотел, и главарь на него никогда не гневался.
Несмотря на свою замкнутость, Патрик был смешливым мальчиком. Юмор был щитом, охраняющим его от проблем внешнего мира. Тонкой иронией, словно невидимым коконом, он окружал себя со всех сторон. И внутри этой оболочки он чувствовал себя комфортно, как в утробе матери, где мир такой нежный, уютный и надёжный.
Звали его Патрик Диавр. Да, именно тот самый знаменитый художник и дизайнер, гордость Франции. Однако, обо всём по порядку.
По какой-то непонятной причине больше всего тумаков и пенделей доставалось Патрику — замкнутому, сутулому парню с низким, томным голосом. На школьных вечеринках он всегда одиноко сидел в стороне, мало пил, почти не ел и страшно краснел и смущался, когда речь заходила о девушках. Характер у него был податливый, без железной твёрдости, и легко обминался чужой воле. Это качество импонировало Антуану. Они сблизились, а потом и подружились. Чрезвычайно скромный от природы Патрик поражался невероятному ажиотажу и суете, которые складывались вокруг популярной личности покровителя. Тем не менее он прекрасно понимал, кто хозяин на этом празднике жизни, и вообще не выпячивал своё присутствие. Душа у него была чиста, как белый лист бумаги, и на нём можно написать всё что угодно. А писал, вернее, рисовал на белом листе не Антуан, а его преданный друг Патрик.
Он рисовал всегда, везде, на всём: будь то случайно подвернувшийся клочок бумаги, школьная тетрадь или стена заброшенного дома. Трудно было усмотреть в этой цепочке случайностей волю Божьего провидения, но Высшие силы были благосклонны к подопечному.
Однажды его графические работы попали на глаза преподавателю рисования, мсье Винсенту Годфруа. Он поинтересовался у юного художника, кто учил его. Узнав, что никаких специальных занятий, кроме школьного курса, подросток не брал, педагог сам стал давать юному гению дополнительные уроки. Увидел ли мсье Годфруа в этой сакральной встрече перст судьбы — об этом история умалчивает. Но классный наставник, будучи человеком большой культуры и разносторонних интересов, не мог оставаться безразличным к зашкаливающей увлечённости своего ученика. Захватив охапку рисунков Патрика, он отправился к директору пансиона. Войдя в кабинет, Винсент сразу приступил к сути вопроса, понимая, что нужно заинтересовать собеседника с самого начала, иначе тот может прекратить разговор.
— Патрик исключительно талантлив. Он обладает незаурядными художественными способностями. Ему нужно учиться живописи. Обязательно! Со временем он станет гордостью школы, что поднимет статус нашего учебного заведения.
Директор, вздохнув, неодобрительно сжал губы. Не сказав ни слова, он продолжал старательно пересматривать документы, лежащие в папке-сегрегаторе на столе. Упорный проситель стоял рядом, переминаясь с ноги на ногу, и вновь повторил, повысив голос:
— Слышите? Вы меня слышите? Поймите! Это может быть его призвание!
Директор, не выдержав, со злостью захлопнул папку! Потом, наконец, поднял глаза на собеседника. С трудом сдерживая своё недовольство настойчивостью преподавателя, он произнёс, отчеканивая слова:
— Я слышу вас прекрасно, мсье Годфруа. Спасибо, что оценили нашего пансионера, но Патрик учиться рисованию не будет.
— Почему? — опешил преподаватель от такой категоричности.
Директор саркастически усмехнулся, удивляясь его упорству, но всё же ответил прямо, не пряча глаз:
— Наш пансион, как вам известно, лишь частично оплачивается родителями учащихся. Нам не хватает денег, чтобы финансировать увлечения. Мизерные вливания наших немногочисленных спонсоров недостаточны, увы.
Но учитель, поражённый такой степенью одарённости юного таланта, оказался человеком с характером. На следующий день он вновь явился к директору пансиона. Неизвестно, о чём они говорили, но вечером того же дня директор отправился к заведующему муниципальным отделом образования, который принял решение субсидировать обучение юноши в художественной школе за счёт средств из городского бюджета. Когда Патрик узнал эту новость, не выдержав наплыва эмоций, он опустился на пол, устланный стопкой его рисунков, и заплакал.
Так молоденький мальчик начал осваивать живопись, погрузившись в волшебный мир искусства. Патрик открыл для себя те дивные миры, которые до сих пор были скрыты. Теперь его жизнь состояла из композиции, перспективы, ракурса, пропорций. Он с наслаждением часами осваивал рисунок, живопись, гравюру, скульптуру. Буквально до дыр зачитывался биографиями великих мастеров, которые приводили его в безумный трепет и заставляли мечтать о чём-то совершенно несбыточном и прекрасном. Он часами мог смотреть на карандашные рисунки и зарисовки сангиной Леонардо да Винчи, Микеланджело, Рубенса, Рафаэля. Цветовая гамма этого материала, от светло-терракотовых до глубоких коричневых оттенков, реально расширяла горизонты монохроматического рисования, вызывая в его гениальном мозгу рождение новых линий, штрихов, образов.
А сколько волшебства дарила ему живая, трепетная, нежно текущая акварель! Полотна Антониса ван Дейка, Клода Лорена, Эжена Делакруа, Поля Сезанна завораживали его невероятным количеством оттенков, плавных переходов от одного цвета к другому, питали его воображение.
Одержимый неутолимой жаждой творческих впечатлений, он часами бродил по залам художественных галерей и Лувра, которые открывали ему свои несметные сокровища.
Сила искусства несоизмерима ни с чем. Месяц за месяцем, день за днём росло его мастерство. Он трудился, не зная ни праздников, ни каникул, ни выходных. Уже через несколько лет прилежный и скромный юноша превратился в тонкого эмоционального живописца.
Вскоре после художественной школы он продолжил учебу в художественном колледже, по окончании которого отправился в Париж совершенствовать своё мастерство в Академии изящных искусств на отделении живописи.
Вскоре Патрик Диавр, уже известный художник, покидает Париж и переезжает в Италию, в Милан, где оттачивает своё мастерство в Академии изящных искусств Брера, чтобы потом стать одним из самых плодовитых и востребованных творцов Франции.
Вероятно, исступлённый фанатизм, изнуряющая работа ума днём и ночью без перерывов стали предпосылками того, что за мастером со временем стали подмечать чудачество в поведении. Нет, он не страдал бредом величия, выражающимся завышенной самооценкой и снобизмом гения. Он делал всё необычно, нестандартно, и потому порождал у многих окружающих изумление и даже подозрение в психической ущербности. Почти у каждого выдающегося человека есть два обличья: выдающийся созидатель и сумасброд со своими пауками в голове. Не миновала сия горькая чаша и нашего героя. И тому можно привести массу примеров, которые в разное время освещались практически во всех французских средствах информации — от журнала «Paris Match» до журнала «Madame Figaro».
Чего стоит подчёркнутое желание этого публичного человека оставаться в буквальном смысле «за кадром». Его немногие знали в лицо. Он практически никогда и нигде не появлялся лично, не выставлял личных фотографий в прессе и социальных сетях, не давал интервью журналистам, не принимал участия в ток-шоу даже за крупные гонорары. Процедуры получения премий, титулов, званий, чествований проходили без его участия.
Маэстро испытывал патологическое пристрастие к белому цвету практически во всём: в одежде, в быту, во внешнем облике. Ещё в двадцать лет молодой Патрик покрасил волосы в седой цвет, объяснив это тем, что никто не будет понимать, сколько ему на самом деле лет. У него не было друзей и женщин, что вызывало у публики массу легенд и беспочвенных домыслов.
Можно ещё долго перечислять наличие странностей у этого маститого живописца и креативного дизайнера. Считать ли особенности поведения Маэстро Диавра психическим расстройством? Или эта чудаковатость была обусловлена желанием возвыситься над обыденными условностями? Где граница между «странностями» и болезнью? Поскольку этот вопрос является дискуссионным, оставим то или иное решение его специалистам в этой области.
Невольно приходит на ум фраза, пожалуй, самого классичного из импрессионистов Эдгара Дега, которая является некой квинтэссенцией, помогающей раскрыть сущность нашего героя: — Вы — самый странный человек из всех, что я знаю. Хорошо ещё, что вы — гений.

                НЕСКОЛЬКО СЛОВ ОТ АВТОРА

  Страшно не люблю сослагательное наклонение: оно похоже на разбитую вазу, которая когда-то была драгоценной и могла бы уцелеть. Никогда нельзя с уверенностью утверждать, что было бы, если бы ты поступил иначе. Однако вернёмся к нелюбимому мною наклонению.
Если бы меня спросили, что объединяло двух абсолютно разных по темпераменту, характеру, мировосприятию, адаптации к жизни людей, Антуана и Патрика, то я, ей-богу, не смог бы ответить.
Если бы Антуан не опекал Патрика в пансионе, смог бы этот замкнутый, ранимый и неуверенный в себе подросток выжить в этом болоте?
Если бы мсье Годфруа не был бы достаточно настойчив, не потеряла бы Франция своего гения?
Если бы Патрик не был бы наделён незаурядным талантом, неутолимой жаждой творческих впечатлений и неиссякаемым трудолюбием, смог бы мэтр Диавр подарить миру множество блестящих произведений?
Я не считаю себя философом, психологом или, на крайний случай, врачом душ человеческих. У гения, которым был Патрик Диавр, имелось слишком много творческой энергии. Она распирала его изнутри, будто пар в паровом котле. Иногда клапан срывало, и крыша «ехала» со скоростью курьерского поезда. Слава Всевышнему, что рядом с ним были близкие люди, которые могли помочь, дисциплинировать и поддержать его своей любовью в трудные минуты его жизни.

                Часть II. Плавучий Дом

    Плавучий дом был пришвартован к берегу таким образом, что из окон открывался изумительный вид на Нотр-Дам-де-Пари и извилистую Сену, неторопливо несущую свои воды.
После второго звонка дверь открыл хозяин дома. На первый взгляд ему было лет сорок, но приглядевшись — не более тридцати. Мужчина был достаточно высок, худощав. Одет несколько вызывающе. Гостья поймала себя на том, что попросту открыто разглядывает молодого человека. Ей было неловко за своё поведение, но одновременно не могла отвести глаз от его приветливого лица и долговязой фигуры. Было что-то необычное в этом человеке, что привлекло её внимание с первого взгляда.
Достаточно густые, но абсолютно седые волосы, собранные в «хвост», усы такого же колера и клиновидная бородка придавали его внешности сходство с представителем монголоидной расы, хотя светлые глаза были однозначно европейскими. Большой орлиный нос вытягивал лицо вперёд, а вытянутый овал придавал ему выражение замкнутости. Взгляд его глаз цвета холодного серебра был изучающим, тонкие губы плотно сжаты, словно он с трудом подавлял какие-то эмоции. Вся его одежда была белого цвета: просторный балахон, из-под края которого вылезали неимоверной ширины штаны. Несмотря на холод, на голове у него не было ничего, а ноги были босы. Белая одежда при необычайной белизне лица делала его очень похожим на альбиноса.
Маэстро долго смотрел в глаза своей загадочной гостье — это был такой осмысливающий, изучающий и прекрасный по силе своего выражения взгляд, что девушка смутилась и опустила глаза, пряча зарумянившиеся щеки за пологом русых волнистых волос.
Из состояния бесцеремонного разглядывания он вывел её вопросом:
— Здравствуйте, вы мадемуазель Даша Ланина? — Да, рада познакомиться, мсье Диавр. Буду очень признательна, если позволите мне войти в дом, а то я замёрзла. — С удовольствием. Прошу вас, проходите.
С улицы гостиная показалась Даше весьма мрачной: давящая тишина, нависшая в этом замкнутом пространстве, зашторенные среди белого дня окна, — всё делало это помещение схожим с тюремной камерой, куда невольник заточил себя по собственному желанию.
— Не бойтесь, — спокойный голос хозяина дома прозвучал как будто издалека.
Девушка увидела, как он нажал на находящуюся рядом с дверью кнопку выключателя. Потолочный светильник тускло осветил площадку, где они стояли, тонкие перила, огораживающие их, железную лестницу, круто уходящую вниз. Спустившись со ступеней, Патрик надавил на небольшой дисплей, прикреплённый к стене. Неожиданно сноп дневного света мощным потоком ворвался из всех окон, осветив просторную гостиную.
Открытое пространство объединяло в себе лаунж-зону, столовую и кухню. Пол был выстлан дубовыми досками, уложенными в длину, что создавало визуальный эффект протяжённости. На кухне находилась лишь необходимая бытовая техника. В квартире царил минимализм. Большая часть мебели была белого цвета, как оказалось, это был любимый цвет хозяина. Большой угловой диван, слева от которого стоял огромный книжный шкаф, стол и четверо стульев. Телевизор висел на противоположной стене, под которым располагался камин. Окна располагались на разных уровнях: под потолком, прямоугольной формы, утопленные в резиновые профили, открывали вид на небо, в то время как окна-иллюминаторы, расположенные ниже, позволяли любоваться видом на Сену. Расположение спальни, находившейся в глубине корпуса судна, давало возможность через рубку выйти на нос парохода.
— Мадемуазель, проходите и располагайтесь. Чувствуйте себя легко, свободно и раскованно. Не бойтесь быть собой. Моё скромное холостяцкое жилище в полном вашем распоряжении.
Патрик помог ей раздеться, подал тапочки и усадил на диван в гостиной, подбросив несколько поленьев в тлеющий камин. Раздался громкий треск. Сноп искр вылетел в дымоход. По комнате прокатилась волна тепла. Вспыхнуло весёлое пламя, осветило комнату, позолотив волосы промёрзшей гостьи.
— Как вы оцениваете результат тестирования светового эффекта на моём корабле? — Маэстро жестом указал на окна. — Это часть грандиозного проекта для Парижского Диснейленда, цель которого — дом для персонажей «Вселенной MARVEL». Здесь будет и борец с преступностью, наделённый суперсилой, фантастической ловкостью, способностью держаться на отвесных поверхностях — Человек-паук. Верховный маг Земли доктор Стрэндж. Разумеется, как обойтись без капитана Америка в костюме, раскрашенном на мотив американского флага, и вооружённым неразлучным щитом? Не забыли об изуродованном и психически нестабильном Дедпуле...
Даша, воспитанная на классических образцах литературы, тяготела к высокому и подлинному реализму. В её семье любили и понимали слово, господствовали старинные понятия о литературных ценностях и идеалах. В стране, где она родилась и выросла, пока ещё не все проникли в сущность философии и культуры Запада. Не желая огорчить собеседника и в то же время не прослыть полным дилетантом в искусстве, милая гостья улыбнулась и произнесла, подбирая слова:
— Не то слово, я в потрясении! Понимать современное творчество, в данном случае дизайн — это весьма непросто. Нужна определённая широта взглядов, толерантность вкуса и терпения в попытке понять замысел художника. Нужно владеть языком поп-арта. Увы, я всего этого лишена. В современном искусстве мне больше понятны и ближе чувственные выражения, а не умозрительные представления. К тому же я весьма чувствительна, а такое зрелище, скажем так, впечатляет, при этом довольно сильно. — Она осторожно потерла висок над правой бровью. — От всего этого у меня страшно разболелась голова. Со мной всегда так после большого напряжения. У вас не найдётся случайно таблетки от мигрени?
— Конечно. Подождите тут и никуда не вставайте, я сейчас.
Патрик принёс лекарство и стакан с водой.
— Вот, пожалуйста.
Девушка проглотила таблетку, запив парой глотков воды.
— Пейте до конца.
Даша отчего-то ощутила чувство неловкости за то, что она возлагает свои проблемы на хозяина дома. Гостья поднялась с дивана, не зная, куда деть руки, спрятала их за спину.
— Умоляю вас, милая мадемуазель, присядьте, — Маэстро протянул руку. — Простите меня, напыщенного сноба.
Было заметно, что он тоже был расстроен, но пытался казаться весёлым. Чтобы как-то скрыть неловкость момента, он сопроводил эту просьбу виноватой улыбкой.
Они ещё долго болтали на разные темы. Девушка оказалась довольно приятной собеседницей. Она рассказала Патрику историю знакомства с Антуаном, посетовала на то, что его неделями не бывает дома из-за бесчисленных командировок.
— Да, это должно быть непросто, — посочувствовал Патрик, стараясь хоть как-то показать своё участие в этой истории, разделить её душевную боль.
— Разговоры по телефону облегчают ситуацию, — тихо ответила Даша. — Но то, чего мне действительно не хватает, так это его присутствия. Согласитесь, этого по телефону не получишь. Я хочу чувствовать себя любимой женой и счастливой матерью. Ведь мы с ним помолвлены, и он сделал мне предложение стать его женой. Один звонок по телефону, где он признается мне, что торопится, спешит ко мне, чтобы обнять, дороже любых подарков. И я готова сделать для него всё. Куда покажет — туда пойду. Скажет сделать то — сделаю. Скажет умереть — умру.
Ну почему, — невольно подумал Маэстро, — почему эти искренние признания незнакомой гостьи в любви и преданности к его лучшему другу вызывали в нём раздражение и досаду?
Несмотря на то, что в его немногочисленном окружении Патрик слыл гением, почти небожителем, лишённым недостатков, на самом деле он был достаточно честолюбив и даже завистлив. Он тайно завидовал Антуану, который, несмотря на свою молодость, был амбициозен и поражал своей убийственной харизмой, завидовал его удачливости.
Вот и сейчас, при появлении в его доме необыкновенной девушки, червь зависти глодал его душу. Неважно, что он ничего не знал о её жизни до этой встречи и не хотел знать. Неважно, что она была не с ним. Важным оказалось то, что, едва увидев её, он понял: Она должна быть моей!
Желая побыстрее сменить не очень приятную для него тему разговора, Патрик спросил девушку с еле заметной улыбкой:
— Если не ошибаюсь, вы дьявольски голодны? — Честно говоря, я с утра ничего не ела.
Молодой человек подошёл к холодильнику, отворил дверцу и стал извлекать из его чрева всякие яства, выставляя их на стол.
— Вот сыр «Нёшатель», Пармская ветчина, Байоннская ветчина, вино. Всё очень вкусное.
Патрику хотелось подойти к девушке, взять её за нежные плечи и крепко сжать в объятиях. Он мужественно боролся с собой, чтобы победить эту слабость и принудить себя смотреть на стол, на котором появилась еда.
Какой красивый натюрморт! — подумал он про себя. — Симфония светотени, формы и колорита.