2 Идеальный человек - I Семья

1 Вступление

Главой нашей семьи был дед по отцу, директор крупного предприятия, а по выходе на пенсию - депутат горсовета и затем глава важнейшей общественной организации города. Бабушка, его жена, была добрейшей женщиной, оба они меня обожали, и до окончания младшей школы я проводил у них по полдня и часто ночевал. В светлую просторную квартиру, обставленную богато и со вкусом, где ни пятнышка, ни пылинки, и  все на своем месте, меня манили вкуснейший торт наполеон, медовики, разнообразные печенья и особенно мною любимые целиком домашнего приготовления сладкие блинчики с творогом. Об обильных обедах и ужинах, над которыми бабушка корпела весь день, и не наговоришься - ограничусь тем, что за обе щеки уплетал тефтели в томатном соусе и супы с клецками, а на сладкое, но до чая - кашу - малашу и гоголь - моголь. А вечером, наговорившись и наигравшись в шахматы и карты, зарывшись в белоснежное нежнейшее благоухающее постельное белье, укладывался спать, проваливаясь, будто в сонную невесомость, в уютные мягкие матрацы.

С лицом с пропагандистского нацистского плаката: продолговатым, с правильными чертами, прямым ровным удлиненным носом и льдистыми светло-голубыми выпуклыми глазами с поволокой, - дед и пожилым был привлекательным, но в детстве и юности так вообще загляденье: носил клички "красавчик" и, за смуглый цвет кожи, "китаец". Ребенком, часами роясь в грудах фотографий в ящиках шкафа в гостиной, вдоль и поперек изучил эволюцию его внешности от белобрысого голенького мальчика, взбрыкивающего ручками и ножками на софе, до представительного интеллигентного функционера с проникновенно-всепостигающим взглядом необщего выражения очей. Но еще более взор мой задерживал другой, хоть и родственный, образ: на старой карточке на паспарту запечатлен подтянутый, стройный элегантный и очень симпатичный молодой мужчина с типическим нордическим челом, в тройке, белой фуражке и с по последней моде загнутыми кверху усиками, - дедов отец, погибший, как и тысячи других, невольным мучеником за Украину.

2 Родители

Уроженец Полтавщины, в раннем детстве он переехал с родителями в Николаев, где c подросткового возраста трудился на судостроительном заводе и затем в конторе. Но природная музыкальность звала его в заповедные для простого рабочего парня эмпиреи искусства, и, самостоятельно освоив игру на скрипке, он присоединился к украинскому национальному движению под руководством историка и композитора Николая Аркаса, автора первой оперы по шевченковскому сюжету "Катерина". Мэтр обратил внимание на способного юношу, став его учителем, и когда в 1907 г. основал николаевское отделение украинофильского культурно-просветительского общества "Просвита", пригласил туда моего прадеда, ставшего к тому времени профессиональным музыкантом и актером. Перед смертью Аркас подарил талантливому ученику свое пианино, на котором, вполне возможно, сочинял знаменитую оперу, и, пережив войну и эвакуацию, оно и по сей день в нашей семье.

Из любительского просвитского театра прадед впоследствии перешел на большую сцену, где познакомился с будущей женой, смуглолицей - в деда-цыгана, чумака - красавицей с иссиня-черными волосами и большими кругловатыми ярко-лазоревыми глазами, чей творческий путь был похож на его. Родом из той же Полтавской области, она была старшей в большой семье и с детства нянчила братьев и сестер - учиться было некогда. 12-летней ее отвезли в Николаев "в люди". Работала прислугой и няней у богатых хозяев, а в свободное время посещала "Просвиту", где выделялась красивым и хорошо поставленным голосом. Рано вышла замуж, но супруг пил и бил ее, и, не выдержав, развелась, оставив его фамилию "Татарова", под которой в дальнейшем выступала, так как подходила ее южному, будто опаленному солнцем, облику.

Со следующим мужем они были одногодки, оба 1888 года, и ребенка завели поздно, в 1925 г.  И неудивительно: раньше, в революцию и Гражданскую войну, когда странствующие актеры то и дело попадали в переделки, как, например, требование красноармейцев разучить "Интернационал" за одну ночь, не зная ни слов, ни нот, иначе на рассвете расстреляют - с утра исполнили без сучка и задоринки, - о детях и думать было нечего. Да и потом, как устаканилось, кочевая жизнь такой роскоши не позволяла - дед был единственным ребенком во всей труппе и младенцем обретался в плетеной корзине, в которой и путешествовал. Но, несмотря на насыщенные, полные интересных знакомств гастроли - например, крестным деда был известнейший артист Амвросий Бучма, - прадеда тянуло домой, в Николаев, куда семья переехала в 1929 г.

3 Детство

Там подвизавшиеся в Украинском музыкально-драматическом театре родители, оставив сыну ужин и наказав после еды отправиться на боковую, вечерами уходили на спектакли, а он допоздна высматривал их с балкона и, завидев, бежал в кровать притворяться спящим. Днем пропадал за кулисами или в оркестре, созерцая оттуда особенно увлекающие его битвы запорожских казаков с турками и польскими панами. В выходные, оставшись дома с отцом, завороженно наблюдал, как он мастерит макеты декораций, пишет клавиры, оркестровки, играет на скрипке или выдумывает хитроумные запоры, состязаясь с ворами, пытающимися вскрыть сарай. В особенно счастливые дни ходили на рыбалку или в баню, причем даровитый артист сам делал лески из конского хвоста, вырезал и выравнивал удилища, лил грузила, плел сети, а для парной заготавливал специальные веники из особых сортов деревьев.

Во время голода прабабушка сдала в "Торгсин" все свои золотые украшения, и продукты: муку, крупы, масло, - купленные на полученные деньги, везли домой на извозчике. Сверх того, подрабатывала: шила поденно у богатых людей, где и питалась, иногда с сыном. В свою очередь, прадед, уехав в Молдавию, устроился в театр в Тирасполе, откуда присылал домой посылки с сухарями. Вернувшись, работал актером и режиссером в Николаевском, а затем в Херсонском театре и заочно учился на режиссерском факультете Московского института культуры. 

Хотя, начиная с 1932 г., отец почти не жил с семьей, обретаясь в других городах, заботу о ней не оставлял, и в общем и целом детство у деда было хорошим: всесторонне одаренные, любящие родители; ежегодный летний отдых в Евпатории, Очакове и на родной Полтавщине; частный детский сад и потом первый класс в немецкой школе - все это с одним и тем же чутким преподавателем-немкой, с которой продолжал заниматься и после указа об отчислении ребят всех национальностей, кроме профильной, из немецких образовательных учреждений; музыкальная и художественная школы. Но все это рухнуло в один день.

4 Катастрофа

В своих "Воспоминаниях" дед пишет : "В 1937 наша жизнь резко изменилась, все рухнуло и было растоптано. 13 октября моего отца арестовали как врага народа. Арестовали человека, который выбился в люди благодаря напряженному труду, постоянной учебе, человека кристальной честности, доброты и порядочности. Умного, талантливого актера, который никогда не занимался политикой, схватили, без следствия и суда обвинили в контрреволюционной деятельности (по слухам, за то, что до революции был членом "Просвiти"), и решением тройки УНКВД от 15 ноября 1937 г. приговорили к расстрелу. Приговор приведен в исполнение 25 ноября 1937 г. Нам соврали, что отец осужден на 8 лет без права переписки".

Работникам НКВД, наведавшимся осведомиться об отношениях с супругом, прабабушка ответила, что они в разводе: прадеда арестовали то ли в Молдавии, то ли в Херсоне. Это не помешало ретивым чекистам тут же выселить ее вместе с 12-летним ребенком, отправив с вещами в глиняную халупу на окраине города, но сердобольный водитель согласился подвезти бедолаг к родственникам, откуда скоро переселились к бабе Нюре, ранее делавшей у них на квартире еженедельную генеральную уборку. Жене репрессированного всюду отказывали в трудоустройстве, и, намыкавшись, она уехала в Белую Церковь по договоренности со знакомыми актерами, пообещавшими помочь затесаться в местный театр, но покинула Николаев, где регулярно передавала посылки для убитого, но числящегося ею среди живых мужа, лишь после того, как осведомленный работник госбезопасности посоветовал бежать, иначе возьмут и ее, и прозрачно намекнув, что "8 лет" закончились здесь же, в тюрьме. 

В последующие довоенные годы дед в продолжение учебного года жил в Николаеве у друзей семьи, а летом разъезжал с гастролирующим белоцерковским театром по правобережной Украине - в присоединенную левобережную жену врага народа в 1940 г. не пустили. Мать не вела с ним бесед про происшедшее, и он, полагая, что в органы проникли недобросовестные люди, а может, даже вредители и шпионы, арестовывающие невинных, высказывался ей в этом ключе, не вызывая возражений. Но она-то знала, что вместе с мужем забрали всех бывших видных членов николаевской "Просвиты", упраздненной еще в 1923 г., то есть подоплека дел чисто политическая, а значит, ни о какой ошибке и речи быть не может. Своим молчанием она оберегала незамутненное коммунистическое сознание сына, открывшее ему дорогу в жизнь.

Уже потом, когда к институтскому другу из ГУЛАГа приехала сошедшая там с ума мать, и он вынужден был прятать ее в общежитии, так как ей некуда было податься, а начальство, узнав об этом, отчислило его из вуза, дед воочию увидел, как измываются над теми, за кем нет никакой вины, и понял, что произошло с его отцом. На траурной манифестации по случаю смерти Сталина бабушка плакала, а он, склонив голову, чтоб не заметили злорадную усмешку, шел и думал: "Слава Богу, что он умер!" Только после XX съезда, в 1957 г., когда в ответ на запрос матери получили справку:

"... С. Ново-Ивановка Семеновского района Полтавской обл. 13 октября 1937 г. ст. 54-8; 54-11 УК УССР Тройка 15 ноября, исполнен 25 ноября Постановление № 37 Николаевского областного суда 2.2.57. отменен. Реабилитирован" -

и копию приговора, в котором все три фамилии подписавшихся членов тройки были еврейскими, на седьмом году брака рассказал наконец жене. Сквозь годы сомнений пронес в себе веру в коммунизм, дождавшись-таки осуждения тирана партией, но чтобы не озлобился окончательно, самый близкий человек, неверующая мама, должна была 20 лет таить от него обуревающие ее чувства, а скрывать было что. После реабилитации поехала "плюнути в очі" донесшему на мужа, но отворивший ей разваливающийся старик вызвал лишь жалость и омерзение, и ушла, не сказав ни слова. Домой привезла пианино, подарок Аркаса - забрала из своей квартиры, в которой жили чужие люди.

5 Эвакуация

Когда, к восторгу белоцерковских ребят, уверенных в быстрой победе Красной армии, началась война и за плохими новостями с фронта последовали бомбардировки города, прабабушка решила эвакуироваться, несмотря на то, что бывшее членство в "Просвите", супруг, мотающий срок за "буржуазный национализм", а на деле любовь к своему народу и его культуре, и многолетняя успешная карьера актрисы украинского театра гарантировали ей не то что неприкосновенность, а скорее всего, огромные перспективы, особенно учитывая массовое бегство артистов. Но она думала о сыне репрессированного, на будущем которого, останься он в оккупации и дождись победы Советов, будет поставлен жирный крест. Нет, позже, в мирное время, она не отзывалась об СССР плохо - она о нем вообще не выражалась, кроме как, изредка, одной сакраментальной фразой: "В Российской империи было лучше".

В поезде, пробирающемся среди разбросанных и сожженных составов, сутками простаивающем на станциях и растерявшем в глуби России большинство пассажиров, они дотащились до Астрахани, проведя лето в близлежащем колхозе, а с наступлением холодов погрузились на буксир и, попав в шторм, заливавший палубу с продрогшими беженцами потоками ледяной воды, вопреки ожиданиям, доплыли до Гурьева, откуда отправились в Ташкент и потом в Ашхабад. Но не доехали, а, набившись в трюмы двух барж, проследовали по Аму-Дарье до каракалпакского Нукуса, а оттуда на арбах добрались до Чимбая - конечной остановки.

Там прабабушка пошла на хитрость, чтобы оттянуть сыновний призыв, заявив, что метрику его потеряла, а при оформлении новых документов сбавив возраст на год, чем, весьма вероятно, спасла ему жизнь. Явившись по повестке в сентябре 1943 г., услышал, что победа близка, а специалистов для восстановления страны не хватает, и вместо фронта получил рекомендацию поступать в институт, куда, окончив школу с золотой медалью, был принят без вступительных экзаменов. А ведь делал успехи в снайперской стрельбе, получая награды, и, приди на призывной пункт в начале 1943 г., как полагалось по подлинной дате рождения, и  сдуру сболтни об этом, отправился бы прямиком на передовую.

Поступая  в Ленинградский электротехнический, дед в графе "отец" написал: "умер в 1939 г.", ведь сыну врага народа путь в любой вуз был закрыт. Но и после военной неразберихи правда так и не открылась: николаевский архив НКВД сгорел со всеми своими страшными тайнами. Прабабушка говорила, что война позволила сыну репрессированного получить высшее образование и сделать очень хорошую карьеру. Мудрая женщина, она все предусмотрела наперед.

6. Уроки нового порядка

Наряду с другими бывшими активистами "Просвиты", прадед проходил по делу "Николаевского националистического центра", обвиняемый не только в "идеологическом искажении постановок, всяческом пропагандировании националистической контрабанды, идеализировании украинского кулаческого села", но и в участии во время Гражданской войны в "широкой кампании с целью украинизации населения" посредством "постановки пьес и песен антисоветского содержания" - под коими подразумевались шуточные куплеты, - укрепляя тем самым базу для набора в петлюровские добровольческие отряды. То есть расстрелян был только за "українську свідомість" - ни с какой властью он не враждовал.

Когда, не успев забрать оформленный для него "белый билет" - красные, на время взяв город, сожгли военный комиссариат, - был призван под ружье белыми, объявившими всеобщую мобилизацию, наотрез отказался служить и отрыл-таки искомую бумажку в полусожженной груде документов на полу. К петлюровцам, агитировавшим в свои ряды украинцев и особенно просвитовцев, не только не примкнул, но и во время погрома спрятали с супругой в квартире соседей-евреев, а националистов, нагрянувших с обыском, сразу уняли: "ми ж українські актори і сьогодні співатимемо для вас "Ще не вмерла Україна"!" Воевать прадед вообще не хотел ни под каким соусом и, в кои-то веки получив винтовку для обороны города от энного нашествия, выбросил ее и спрятался под мост. Всего себя он отдавал делу образования своего народа - вне зависимости от его политических пристрастий - и за это, как зверь, был загнан и убит красными. Прекраснодушие его жены на этом кончилось: пусть за идеалы, какие угодно, умирают другие, а мой сын будет жить.
 
Выбор свой сделала еще в Николаеве, переведя его из украинской школы в русскую на новый после ареста мужа учебный год. Тогда же, проявляя недюжинные способности к рисованию, отпрыск декоратора-самородка удостаивался высоких похвал в изостудии, но эвакуация и каракалпакская глушь не дали ходу его таланту. Несколько лет спустя, в ЛЭТИ, подумывал бросить внутренне чуждую ему инженерию и даже прошел творческий конкурс в престижное художественное учебное заведение, но, вопреки желанию матери, учиться не стал: условия предлагались плохие, и пришлось бы тратиться не по средствам, в том числе обирая и так с трудом сводящую концы с концами пожилую провинциальную актрису, - да и курс, заданный ему ею, не только не предполагал мученичества ради искусства, но и был в корне таковому противен. Понимая это в полной мере, не настаивала. 

Оставшись верна убеждениям молодости, сознавала их гибельность для поколений, рожденных в СССР, и никогда не навязывала, кроме как в двух случаях: с 1951 г. живя в одной квартире с сыном, до самой смерти говорила с ним только на родном языке, требуя в ответ того же  - в этой единственной отдушине себе отказать не могла; и дядю моего еще ребенком тайком крестила, когда гостили у родственников в Харькове. Наслушавшись там певучей украинской речи, просил научить его розмовлять так же, но получил отказ: "Это крестьянский говор - русский освой сначала". А так, тихохонько почитывала любимого ею Шевченко и вела обширную переписку с друзьями-актерами, внуков отдав на произвол советской системы образования. С волками жить - по волчьи выть.    

Дедом я восхищался, но одно его высказывание вызвало отвращение. Когда-то в детстве прогуливались вдоль моря, и увидел, как невдалеке на пирсе несколько парней жестоко избивают одного. "Не смотри, - строго сказал он, - они хулиганы". Но я не мог взять в толк, в чем виноват бедняга, сползающий по стенке под градом сыплющихся на него ударов. Лишь много позже, больше узнав о безвинно убитом отце и убавленном годе, понял: да, они хулиганы, и тот и другой.
 
7. Жена

Выбор сына не радовал мать: некрасивая, бездарная, ничем не примечательная, - но не перечила, сама ведь учила жертвовать ради выживания, а женой она будет отменной: добрая, скромная, непритязательная и по уши влюбленная в загадочного юношу, похожего на сказочного принца. Да и чего хорошего они, красавцы-актеры, звездная пара, в жизни видели? После бурливого революционного подъема - царские репрессии, в ходе которых все правобережные "Просвиты", кроме николаевской, были закрыты; революции, Гражданская война, разруха; потом непродолжительное счастье и опять горе: голод, полуразвод и, наконец, нелепый трагический финал. Дядя мальчиком как-то спросил, хочет ли она вернуться в молодость и прожить свою жизнь снова. Задумавшись, ответила: "Нет, в моей жизни было куда больше плохого, чем хорошего". И потому скрепя сердце одобрила неравный брак.

Бабушка родилась в станице Лобановской в Западной Сибири. Отец - местный казак, мать из Воронежа, откуда переехала в Подмосковье прислуживать барыне. В 1913 г. та предприняла путешествие к родным в Омск, взяв с собой девушку, ехавшую далее, в областное село к дяде-священнику, чтобы поступить к нему домработницей. Была она тихая, трудолюбивая, очень набожная, и в Гражданскую выходила отставшего раненого из отступавших под натиском белых частей Красной армии, спрятав его в стоге сена. Выйдя замуж, переехала в Лобаново, но ненадолго, до 1928 г., так как после антибольшевистского восстания мстительная новая власть устраивала в казачьих землях чистки с экспроприациями. Предупрежденные о готовящемся аресте, бросив все, бежали в Каскелен, а затем в Алма-Ату. 

Казаки, искони презиравшие "иногородних", люто их возненавидели за "революционный" захват земель, продразверстку и последующие ужасы, и пришлую жену соплеменника приняли в штыки: относились к ней и двум ее дочерям как к пустому месту. Устроившись в казахстанской столице, семья жила дружно, в достатке: свое солидное хозяйство, дичь, добытая отцом, знатным охотником, - но как-то возникла нужда в муке, и он отправил дочь к родственникам, в их закрома. В амбаре, где муки ребенку по колено, ей демонстративно насыпали полстакана. Потом уже пошел отец и принес несколько мешков. Всяческие дяди и тети, даже жившие на той же улице - беглецов из Лобанова в Алма-Ате было множество, - настолько игнорировали мою бабушку, что почитала их за чужих людей, лишь на папиных похоронах убедившись в родстве.

Когда прадедушкин брат укатил в Сочи, где завел другую семью, а его жена скончалась от тифа, прабабушка, не побоявшись заразиться, поставила на ноги их умирающего сына и воспитала как своего. Повзрослев, сбежал в Москву и, став там главарем банды беспризорников, получил кличку Бляха за умение драться ремнем с бляшкой. Потом взялся за ум и, дослужившись при Сталине до замминистра, очень много знал: рассказывал, например, что Берия был без суда и следствия казнен заговорщиками в своем особняки - видел перестрелку убийц-военных с охраной всемогущего главы МВД. Благодарность к своей "второй маме" сохранил на всю жизнь и спас ее сына, когда тот был при смерти. Бабушка пошла в мать: мягкая, добрая, верная, она никому не желала зла и всю себя отдавала семье. Дед лучшей жены и пожелать не мог. Его авторитет был для нее непререкаем: не то чтобы не имела своего мнения, но мир в семье ценила более всего, да и боготворила мужа.