2 Идеальный человек - VI Истоки и эпилог

1. Истоки

Мой дед, персонаж без недостатков. Выверенные движения, суждения, жизнь. Художник, резчик по дереву, чеканщик, филателист, нумизмат, он был взращен в бурношумящей, пропитанной куреньями фантазмов и фанабериями грез, туманной роще украинства и сторицей принес плода. Корни его - на Полтавщине, и черпают они из полнокровного, как боль души народной, источника непросыхающих слез - крестной судьбы печальника неизбывного, неприступного и ошельмованного Тараса Григорьевича Шевченко.

Несломленный в скорбях, столикий Кобзарь доказал, что никто не должен и не может быть рабом, пока в нем тлеет искра любви Божией. Прозванный националистом, он ничего так не желал, как единения братских славянских народов в общей демократической отчизне на христианских, равноправных началах. Поднятый на щите сервилистами, ни перед кем не преклонял колена, кроме женщины и своего Творца, а духа Запада чурался, как торгашеского и христопродажного. Прославляемый русофобами, он, вопреки критике фанатичных последователей, писал и думал на русском, безусловно считая его родным: называя Лермонтова "наш великий", это самое "наш" относил не за счет подданства, на которое плевал, а языка и культуры, возвеличив стихотворение "Выхожу один я на дорогу..." как "лучшую молитву создателю этой невыразимой гармонии в своем бесконечном мироздании". В надежде издать свои русскоязычные произведения, постоянно таскал их с собой, чтобы при случае всучить прохожему редактору. 

Панегиристов своих c одной стороны и ругателей - с другой, лоснящихся от жира, замешанного на крови, он скопом бы вздернул на общем суку, защищая страждущий плебс, которому служил. Предатель Родины? Предпочитая Мазепу Хмельницкому, он ратовал за ту самую закрепощенную, захлебывающуюся в беззаконности крестьянскую чернь, что ни за что не приняла бы унию, как и оклеветанный гетман, между прочим. Полагая в основание своего исповедничества деятельную любовь, русских социалистов, вторя Герцену, возвел во апостолы - ради Христа. А кто не согласен, скажите прямо, что Россия, православие и даже сам образ Божий в нас - рабство, и поставьте на этом точку. 

Или признайте, что поэт, имевший все возможности развратничать в салонах, по своей воле и на всю жизнь сораспялся сермяжной правде, душу свою положив за друзей своих. В его "Несчастном" - едва ли не лучший портрет ангела земного и человека небесного во всей нашей литературе. И так возлюбил он голытьбу, что всем, и даже Господом, пренебрег ради нее, следуя слову апостола "все почитаю за дерьмо, чтобы приобрести Христа" и предсказанию Спасителя "как вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших, то сделали Мне". А принуждение возненавидел настолько, что отринул государство как таковое, и потому и украинцам, и русским, государственностью опьяненным, равно чужд и противен, а лубочная его иконка, ими намалеванная, была бы ему не менее омерзительна, нежели та, о которой заметил: "безобразное чудовище, нарисованное на трехаршинной круглой доске".

Во всем шевченковском корпусе ни на грош не наберется о российской державности, а об украинской, как и какой-либо иной, не сказано вообще. Не политическими категориями он мыслил, а библейскими, вселенскими, эсхатологическими, каковыми и были для него "народность", "свобода" и "демократия". Бросив на стол зернышко, говорил: "Оце цар". Окружив еще несколькими, продолжал: "Оце паны", а потом, насыпав вокруг целую кучу, заключал: "А се громада, люде прости". Наконец, смешав все это, спрашивал: "Шукайте царя и панив. Де вони?".

Революционная волна, которую он жаждал, должна была не заместить одну машину подавления другой, а с корнем вырвать сам порочный механизм, утопив его в море свободы. Потому и нелепы попытки выяснения его эксклюзивных языковой и национальной принадлежностей - до такого рода умственных экзерсисов ему и дела не было, так как всецело отдавал себя борьбе за нравственное достоинство угнетенных, невозможное в крайней бедности, а право каждого публиковаться, давать образование своим детям и, естественно, говорить на каком угодно, и даже не одном, языке, идентифицируя себя с любым или несколькими народами, было для него само собой разумеющимся, при том что всякое принуждение в этом вопросе считал варварской нелепостью.

Живи он в период Октябрьской революции, одержимость крестьянским вопросом привела бы его в стан левых эсеров, а в Гражданскую крайний радикализм не позволил бы дожидаться созыва Учредительного собрания, подтолкнув к союзу с большевиками. Нечего и говорить, что злейшими врагами ему оказались бы украинские националисты, и сложно вообразить что-то подлее, чем когда это иудино семя - ведь фундамент русского языка был заложен кропотливым трудом грамотеев Киево-Могилянской академии на основе сплетения церковнославянской книжности и южнорусского диалекта - поднимает на знамена священную память поэта.

Мне возразят, что стихи Шевченко пестрят выпадами против русских, и так-то оно так, но неприязни к украинцам в них настолько больше, что она едва ли не главный лейтмотив его поэзии. Кто все эти "злые люди", на которых он обижается, негодует, гневается и не может не проклинать, хотя они, по его собственной теории, и соль земли, если не соплеменники, соседи, родичи даже? А дело в том, что был он до крайности раним, заносчив, нетерпим, вспыльчив и вдобавок злопамятен, но все это простится ему, ибо был бескорыстен. И к тем же слабостям казацких примитивов, населяющих его страницы, снисходишь безраздельно, изумляясь величию их нестяжательного духа.

Но мнить шевченковских запорожцев хоть сколько-нибудь достоверным отображением реалий Гетманщины - это то же, что в лермонтовских новгородцах надмеваться прозреть их заявленные исторические прототипы. На деле оба стихотворца с младых ногтей и до трагического конца находились под сильнейшим влиянием Кондратия Рылеева, из вдохновенных фантазий которого черпали героический пафос, сюжетные коллизии, байронические характеры и политические идеалы, но если юного Лермонтова, чей род происходил из Чухломы, думы поэта-декабриста о Древней Руси увлекали на север, то украинского холопа малороссийские поэмы "царя воли", как называл своего санкт-петербургского кумира, - на юг. 

На закате дней Шевченко все больше сетовал на то, что вместо учебы у великого Брюллова, кропал малороссийские стихи. Пока ощущал себя украинцем, вольным как сокол, был смел и бодр, а обрусевший, то есть утративший иллюзии - погиб. Рылеев был повешен, Лермонтов - застрелен. Да, в нашем богоспасаемом отечестве можно влачить какое угодно существование, и даже плодотворное, но только наступив себе на горло. Кобзарь не смог - отравил себя водкой.

2. Эпилог

Моя прабабушка лишилась иллюзий в 1937 г., но выжила и воспитала идеального человека, который, в свою очередь, взрастил своих детей и внука по преподанным ею лекалам, но что-то с ними пошло не так...

Дед десятилетиями безропотно терпел всечасные и повсеместные нападки на свой народ, который очень любил, но раз, года за полтора до смерти, не выдержал. Ждал на остановке троллейбус и, услышав, как почем зря ругают "хохлов", мол, туды их растуды, и вот мы им покажем, крикнул в толпу: "Я хохол! Ну, что вы со мной сделаете!?" Уверен, что в этот момент великий Кобзарь улыбнулся ему с небес.

А бабушка, из выбора в выборы голосуя с мужем за Тимошенко, в 2014 г. отдала свой голос за присоединение Крыма к России, потому что: "Нужно же всегда голосовать, как все, правда?" В конце концов, она осталась русским человеком.