Жизнь без авось. Рассказ 32. Критика как предатель

 Критика как предательство

Собрание еврейской общины города К. в культурном центре на Шиллерштрассе началось, как всегда, с легким налетом предсказуемой немецкой пунктуальности, слегка разбавленной, впрочем, южным темпераментом идишкайта. В полукруглом зале, обитом благородным вишневым деревом, пахло свежезаваренным фильтр — кофе и чем-то неуловимо «общественным» — смесью дорогого парфюма и умеренной влажности. Это был запах стабильности — самого ценного товара, который община предлагала своим членам.

Председатель правления, доктор Вольфганг Грюнберг, чьи предки вернулись в Германию из Восточной Европы еще в начале 80-х, неспешно, с тщательно выверенными паузами, зачитывал отчет о проделанной работе за квартал. Его немецкий был безупречен, немного сух, словно хорошо выстиранная и накрахмаленная скатерть. Он умело использовал так называемое «фасетирование» дискуссии.

Фасетирование (от французского facette — грань) в контексте немецкой коммуникации означало следующее: ни один вопрос или проблема не обсуждаются в лоб, безапелляционно. Вместо этого, каждый острый угол должен быть отшлифован, каждая претензия — обличена в форму предложения к рассмотрению. Цель не в том, чтобы «вскрыть нарыв», а в том, чтобы представить общую картину (подобно бриллианту, имеющему много граней) и достигнуть консенсуса (Konsens (1)) — мягкого, общепринятого согласия. Грюнберг говорил об успехах, упоминал о «вызовах», которые «необходимо более глубоко осмыслить», но никогда не произносил слов «провал» или «катастрофа».

В зале сидело около сотни человек. Подавляющее большинство — это «русские» евреи, прибывшие по линии «контингентных беженцев» (Kontingentfl;chtlinge (2)) в 90-е. Они уже успели отрастить немецкий «панцирь» умеренности и страх перед прямым конфликтом. Они впитали главное правило: чтобы жить здесь спокойно, нужно избегать публичного скандала (Eklat (3)).

На первых рядах, демонстрируя свою лояльность и статус, сидел Арон Шварц, бывший инженер из Одессы, ныне — глава попечительского совета и главный пожертвователь. Арон всегда носил идеально отглаженные белые рубашки и умел говорить «Спасибо» с таким выражением лица, будто только что выписал чек на шестизначную сумму. Он был живым примером успешной интеграции — принятия немецких правил игры.

А потом настала очередь дискуссии, и в тихую, болотистую гладь собрания, где царствовала негласная заповедь «сохранения лица» (Gesichtswahrung (4)), бросили камень. Камень звали Илья.

Илья, тридцатилетний киевлянин, приехавший недавно, был похож на натянутую струну, готовую лопнуть. Он подошел к микрофону, поправил его с таким звуком, будто собирался не просто выступить, а начать судебный процесс.

— У меня вопрос по отчету правления, — начал Илья, и в его голосе прозвучало не приглашение к диалогу, а начало военного трибунала. Он говорил на прекрасном, хоть и акцентированном русском, что было уже само по себе вызовом в этом немецкоязычном пространстве. — Я внимательно прослушал доктора Грюнберга. И знаете что? Это — айн Минутен (5). Это, я извиняюсь, полная халтура.

В зале, где только что была слышна муха, пролетевшая из Берлина, повисла тишина. Доктор Грюнберг на своем месте слегка побледнел, но сохранил олимпийское спокойствие. Арон Шварц немедленно схватился за воротник, будто тот стал внезапно слишком узок.

— Я сейчас объясню, в чем суть этой халтуры, — продолжил Илья, явно наслаждаясь эффектом шока. — По пунктам. Деньги. Господин Грюнберг говорит нам про «рациональное использование средств на интеграционные программы». И тут же упоминает наем консультанта по связям с общественностью. На полставки. За шесть тысяч евро в месяц. Объясните мне, пожалуйста, какая «интеграция» для Kontingentfl;chtlinge, которые не знают языка и живут на пособие, требует тратить их общие деньги на человека, который будет писать пресс-релизы? Я вам сразу скажу: эта «интеграция» нужна только для вашего правления, чтобы вас похвалили в местной газете!

Он сделал паузу, оглядел зал, его глаза горели. Для Ильи говорить «правду-матку» было моральным императивом, воспитанным на постсоветской усталости от лжи и полутонов. Если что-то гнилое, ты обязан об этом кричать.

— Далее. Молодежная работа. У нас в общине официально более двухсот молодых людей. А на что выделен бюджет? На три экскурсии в год и абонемент в бассейн для пенсионеров. Почему? Потому что «молодежь неактивна»? А может, она неактивна, потому что вы предлагаете им программу, как будто им всем по восемьдесят лет?! Вы не знаете, что им нужно. Вы даже не спрашивали! Вы сидите в своем Betonkopf (6) и пишете отчеты, которые к реальной жизни общины имеют отношение, как я к Папе Римскому. Ehrlich gesagt (7), это не работа. Это имитация бурной деятельности. И я требую не просто «обсуждения», а полной ревизии ваших решений, потому что это наши деньги, и наша община, а не ваш частный клуб!

Илья закончил, громко выдохнул и отошел от микрофона. В зале воцарился хаос, но это был немецкий хаос: тихое шипение, возмущенный шепот, нервное покашливание.

Сначала поднялась пожилая дама, приехавшая из Москвы в 1993 году.

— Как вам не стыдно! — закричала она на русском. — Вы ведете себя, как на колхозном рынке! Доктор Грюнберг — наш председатель, он столько для нас делает! А вы, молодой человек, только что приехали, вам дали помощь — и вы вместо благодарности льете на него помои! Это не критика! Это — публичный скандал! Вы хотите нас всех опозорить перед немцами?! Мы здесь годами строим отношения, чтобы они нас уважали!

— Я не «лью помои», а требую отчетности за траты, — спокойно ответил Илья. — Если для вас отчетность — это «помои», то это проблема вашего постсоветского мышления, где начальник всегда прав! Вы боитесь немцев больше, чем своей же совести!

Тут поднялся Арон Шварц, его белая рубашка, казалось, стала еще белее от возмущения. Он говорил уже на смеси русского и немецкого.

— Илья, das geht nicht (8)! Ты оскорбил человека! В Германии так не говорят! Здесь сначала говорят: «Доктор Грюнберг, спасибо за ваш труд», а потом, если есть вопросы, ты говоришь: «Возможно, стоит рассмотреть альтернативные варианты». Ты не можешь говорить, что это «халтура»! Это unversch;mt (9)! Мы, община, мы — Gesicht! Мы не можем показывать, что у нас тут Zwist и Zank! Твоя «правда» не стоит того, чтобы рушить общественный порядок!

Илья усмехнулся.

— Арон, я не оскорбил человека, я оценил его работу. И мое «лицо» для меня важнее, чем «лицо» вашей группы, которое вы пытаетесь натянуть на гнилые программы! Причем тут немцы? Мы же на внутреннем собрании! Почему для вас «правда» — это «позор», а «вежливость» — это «фасад»? Я приехал сюда не для того, чтобы участвовать в этом Schauspiel «культурной общины»! Я приехал, чтобы что-то изменить!

— Ты ничего не изменишь, — с тяжелым вздохом произнес Арон. — Ты просто все капутт (10) сделаешь, — он покачал головой. Арон понимал, что Илья прав по сути, но его метод был самоубийственным.

Доктор Грюнберг, наконец, взял слово. Его спокойствие было более устрашающим, чем любой крик.

— Молодой человек, — обратился он к Илье на чистом немецком. — Я понимаю ваш... темперамент. И я ценю ваш порыв. Но. Вы нарушили все неписаные правила нашего общения. Община — это семья. А в семье мы сначала уважаем друг друга. Ваша критика, хотя и может содержать зерна истины, была преподнесена в форме, которую в цивилизованном обществе называют pers;nlicher Angriff. Она не конструктивна. Она разрушительна.

Грюнберг подошел к мольберту и нарисовал две простые фигуры: треугольник и круг.

— Смотрите. Ваша культура, — он указал на треугольник, — требует прямоты, одного вектора, одной «правды». Вы бьете топором. Наша культура, — он указал на круг, — требует опосредованности и всестороннего рассмотрения. Мы точим. Мы говорим фасетированно. Мы не бьем топором. Вы не услышали нас, потому что были слишком заняты желанием кричать. Мы не услышали вас, потому что ваша манера несовместима с нашим пониманием Gegenseitigkeit. Если вы хотите быть частью этой общины, вы должны понять: мы говорим мягко. Мы не бьем топором. И вы, судя по всему, выбрали не ту сторону.

Илья, почувствовал, как вся его энергия уходит в землю. Его «правда-матка», которой он так гордился, здесь оказалась бесполезным, неприличным жестом. Его не опровергли. Его просто отменили. Как программу, которая выдает ошибку форматирования.

— Понятно, — наконец, сказал он. В его голосе исчезла вся боевитость, осталась только горечь. — Значит, вы хотите не «правды», а «вежливости». Вы хотите «общины», а не «организации». Что ж. Я понял. Значит, я ошибся дверью.

Он развернулся и, не оглядываясь, вышел из зала под аккомпанемент тихой, но неодобрительной возни.

Арон Шварц выдохнул, поправил воротник.

— Доктор Грюнберг, — сказал он, возвращаясь к своему привычному тону. — Я хотел бы от имени всех поблагодарить вас за вашу fantastisch работу и... — он оглядел зал, — ...мы все должны помнить: Einigkeit macht stark.

Собрание продолжилось, вернувшись к привычным, «фасетированным» дискуссиям. О молодом активисте тут же забыли. Они его «отменили» не за то, что он был неправ, а за то, что он был слишком прав и сказал это слишком громко.

И лишь на улице, вдыхая прохладный вечерний немецкий воздух, Илья вдруг рассмеялся.

— Mishegas, (Безумие) — прошептал он сам себе. — Полный mishegas.

Примечания:

(1) Konsens (нем.) — Консенсус, единодушие, общее согласие.

(2) Kontingentfl;chtlinge (нем.) — Квотированные беженцы (официальный термин для еврейских иммигрантов из стран бывшего СССР).

(3) Eklat (фр./нем.) — Скандал, публичное происшествие, крупный конфуз.

(4) Gesichtswahrung (нем.) — Сохранение лица (принципиально важный элемент немецкой коммуникации).

(5) Айн Минутен (нем. eine Minute) — Буквально «одна минута»; сленговое пренебрежительное выражение, близкое к «пустяк», «ерунда».

(6) Betonkopf (нем.) — Буквально «бетонная голова»; в переносном смысле — упрямый, негибкий, невосприимчивый человек.

(7) Ehrlich gesagt (нем.) — Честно говоря.

(8) Das geht nicht (нем.) — Так не пойдет, это невозможно, это неприемлемо.

(9) Unversch;mt (нем.) — Бесстыдно, нагло, возмутительно.

(10) Капутт (нем. kaputt) — Сломано, испорчено.