Сказ об одеколоне Красная Москва

 
        Эта простая, как и сама жизнь, история моего спасения приключилась в шестидесятых годах прошлого столетия. Много снега выпало с тех пор, и солнечного лета ушло, но она красуется заметным шрамом на моем животе.

          Помнится, в то лето мне было шесть лет от роду. Возраст чудной, как тогда мне казалось. Посудите сами, когда что нужно от меня взрослым – я большой парень, коль мне чего хочется – все еще малец. Только вот здоровье подводило. Часто болел. Нередко бывало, собираются родственники вокруг меня, шепчутся, что я скоро того, куда – то уйду. Куда? Мне вообще не хотелось уезжать, даже лететь на самолете в районный центр.

     Думал, вот полежу – полежу тихонько на кровати, потом надоест, и обратно проснусь, как просыпаюсь каждое утро. Мне кажется, что умирать скучно. А нравилось наблюдать в окно, птицы кругами летают, комариные облака плывут, люди торопятся в магазин, по делам.

      Намедни папа сказал, что я теперь почти взрослый, потому обязательно встану на ноги. Я с ним согласен. Еще думаю, тогда напомню папе его слова, в кладовке скучает мой красный трехколесный велосипед. Прокачусь я быстро – быстро по единственной улице нашего маленького поселка. Представляете, и рогатые коровы не страшны, и совсем не грозны соседские собаки! Стрекоза тренькает под колесами, да не догонит, только пыль дорожный за мной огромно клубится. Интересно, при быстрой езде на велике моя собака Батыр сможет пронырнуть между колесами? Запросто? На деле проверить надобно… 
   
        Вдобавок ко всем болезням, нынче у меня на животе появилась противная, огромная, как стланиковая сопка и здоровее моего кулака, красно – фиолетовая опухоль. Тетя Маша, она этим летом медицинскую школу закончила и приехала в наслег лечить взрослых и детей, обрадовала меня, что я ее первый тяжелый больной. Пусть и тяжелый, но Первый! Это как первый космонавт, да? Только она смотрит – смотрит на меня и ее глаза увлажняются каждый раз. Кажись, она тоже уколов боится? У врача толстенькая книга, листает – листает, ищет, где написано про опухоль на моем животике. 

       Однажды она сказала родителям – опухоль в крайней стадии, нам остается только ждать. Ждать, когда опухоль сама лопнет и выплюнет гной. А коли внутренняя стенка прежде лопнет?  Она промолчала.

      Утром папа привел к нам домой старого дядю Зосима. Его в деревне все уважают, честное слово, говорят, половину здешних детей он принимал и рука у него «легкая», матери радуются. В молодости, сказывают люди, с каким - то «змием» подружился и этот зеленый змий его угробил. Лучше бы он с собакой дружил.  А в деревне он нарасхват, чуть что случится, его ищут и приводят к больному, даже «уставшего» или не совсем.

     Пощупал – пощупал мой живот и вполголоса говорит папе: - Парня срочно спасать надобно.  Наточи – ка свой охотничий нож. Готовь бинты и тазик с теплой водой, - голос негромкий, но я все слышу, - еще, скажи хозяйке, пусть бутылочку водки найдет где. Для медицины, скажи. Однако, так надобно.

    Дядя Зосим говорит мне: - Видишь, парень, на животе голова евражки появилась, скоро, полагать, ножки вырастут и сам вылупится. Вестимо, этого мы с тобой не хотим. Потому сейчас вскроем опухоль, быстро очистим от гноя. Это чуть больно, но все лучше, чем с евражкой на животе ходить.  Деваться некуда, согласился, а мужчины плачут?

       В комнате остаемся трое мужчин, папа, дядя Зосим и я. Кажется, шибко боюсь большого острого ножа. Наперво взрослые мужчины выходят покурить, степенно беседуют о мировой политике, о делах и охоте. Понимаю, так полагается в тайге перед большим делом. Затем дядя Зосим приступает к «операции», по клинку охотничьего ножа солнечные блики словно горностаи, бегают.

        Папа открывает бутылку и бережно подает лекарю. – Ты что, - встрепенулся мой врачеватель: - че зря добро переводить, оставь бутылку, поставь подальше на стол. Пригодится еще, - строго спрашивает: -  Тройной одеколон, небось, у учителя найдется? Тройного одеколона дома не оказалось. Зато папа приносит одеколон в красивой коробке с Кремлем. Это папин запах в «красный день календаря», «Красная Москва» называется.

      Подготовка к операции завершается. Оглянувшись вокруг, мой лекарь вполголоса шепчет: - Ну – ка, плесни мне маленько огненной водицы, пусть воскрешается медицинская память в моей голове, да и руки разбудит. Против лекаря тоже нет приема.   
   
      Обработал дядя Зосим мой животик одеколоном «Красная Москва», шипучий для «особенного дня» запах щекочет, клубится в носу. Эх, не успел толком   боли почувствовать, как из опухоли высоко выстрелил мутный, с кровью, фонтан.  Забрызгало все вокруг. Теперь, кажись, и плакать не резон. Почему – то в лунку опухоли затолкал закрученный бинт. Сверху обмотал бинтом. Взрослые облегченно вдохнули – действо закончилось, и я «не уехал», и теперь точно «не уеду»! Остаюсь с мамой и папой!

      - Давай, - командует воодушевленный лекарь; - докладывай Петровне, операция прошла успешно, только бутылка для дела расходована. Без остатка. На то и медицина. Пусть еще бутылочку организует, для завершающей обработки. После я полбутылки с собой заберу, не против?
 
       Мой лекарь бережно капнул несколько капель жидкости с бутылки на мой живот, на перевязку. Понюхал, убедился, что требуемый запах присутствует. 

     Мама зовет взрослых на обед, она, вестимо, очень довольная. А я лежу и ломаю голову, рассказать маме про папин одеколон «Красная Москва», или нет. Не получится ли, что утаиваю правду? Но эта моя правда совсем огорчит маму.

       Из кухни слышны довольные голоса родителей и дяди Зосима. А может, одеколон тоже используется в лечении? Коли я буду просыпаться каждое утро, то, выходит, что одеколон «Красная Москва» не только праздничный запах, но и что ни на есть настоящая медицина.