Зверь

Пробуждаясь утром, она первым делом смотрела в грязное, раненное ночным беспризорным ветром окно, и наблюдала изо дня в день все одно и то же, - поезд, который мчался на полном ходу куда-то на запад. Настя не могла толком объяснить, почему он спешил непременно на запад; она выучила наизусть юную девушку Лизу Радлову из фильма «Про уродов и людей», которая до последнего надеялась сесть вместе с отцом в слепой к ее бесконечным желаниям поезд и отправиться на нем именно в этом направлении. Путешествие было отложено или отменено вовсе ввиду неожиданной кончины отца. Однако где она и где теперь героиня некогда нашумевшей картины? Настя отдавала себе отчет в том, что фактически стала отшельником, рабой чужих желаний, и дни ее, в отличие от буден какой-нибудь жительницы мегаполиса, окрашены тусклыми, невзрачными, повторяющимися действиями; впрочем, так можно было сказать почти про каждого, сославшего себя на добровольное поселение в глухую, не облагороженную деревеньку.
Двухэтажный бревенчатый дом сохранял в своих стенах запах бабушки, которая как-то тихо покинула этот мир всего лишь полтора месяца назад. Старушке было уже под восемьдесят, когда ее не стало, и теперь повсюду были аккуратно разложены вещи, принадлежавшие непосредственно ей: большие шерстяные платки, которыми бабушка укрывала свои худые, в морщинах, утомленные тяжелой работой плечи; разношерстные дешевые платья и длинные цветастые юбки, как у цыганки; черные резиновые сапоги и даже лапти, которые она надевала в далекой молодости. Девушка не избавилась ни от одной бабушкиной вещи – она была глубоко убеждена, что предметы гардероба и приметы быта бывшей владелицы дома оберегают ее саму от несчастий и стороннего зла.
Поезд исчезал, стоило девушке выйти из своей избушки, уносился прочь, как нереализованная мечта, оставляя за собой рельсы, нагретые на ласковом весеннем солнце. Она не понимала, отчего машинист не совершит экстренное торможение с тем, чтобы впустить в двери, по сути, любого вагона, одинокую и несчастную девушку, такую же, какой когда-то и была Лиза Радлова, в одночасье уничтоженная, раздавленная коварными руками извращенцев. Настя куталась в бабушкину шаль, щурила глаза на добром майском солнце, и махала навсегда исчезающему из поля ее зрения поезду рукой, как провожающая на перроне.
День незаметно вступил в свои права, солнце затмило собой все звезды на небе, и девушка принялась за работу, которой, как в доме, так и за его пределами, было немало. Она колола дрова в небольшом аккуратном садике, не обнесенном забором, топила старую русскую печь, ухаживала за редкими цветами и растениями и ходила вниз по дороге на колодец набрать воды в два жестяных ведра, которые затем несла на коромысле, укрывающем ее плечи, как тело лошадки, запряженной в повозку с людьми. Она никогда не роптала на судьбу, вспоминая трудолюбивую бабушку, которая была к ней бесконечно добра, и еще родителей, слишком занятых собой, чтобы дарить ей любовь. Она вспоминала лучшую подругу Киру, с которой никогда больше не увидится; отца, ежедневно обещающего дочери не пить и так же ежедневно нарушающего слово; фильмы, которые посмотрела на кассетах, отдыхая в своей квартире после трудного дня, проведенного в университете, и книги, которые прочла в больших публичных библиотеках, и в больнице, лежа с воспалением легких, перед тем, как навсегда уехать в деревню; нарядные платья, которые мать покупала ей в ГУМе на дни рождения; первая помада, врученная ей лично мамой в двенадцать лет; поступление в вуз и отчисление из него на втором курсе; первый поцелуй, брошенное лето, широко раздвинутые ноги и запах потного юношеского тела; проблемы с женским здоровьем, походы по врачам и ноги, раздвинутые вновь в кресле на приеме у гинеколога; постоянные сигареты, «беломор», который так любила курить мама, - этим запахом пропахла вся кухня и комната дочери; путешествие вместе с отцом в первый Макдоналдс, открывшийся в Москве на Пушкинской площади, как он держал ее за руку, пока они стояли в километровой очереди, и как девочка заплакала оттого, что сильно захотела в туалет. Это была ее жизнь, настоящая жизнь, которую она любила и в двадцать четыре года оставила насовсем, чтобы забыть боль, что принесли ей люди, события, мысли, происшествия, несчастные случаи, и снова люди.
Когда девушке было девятнадцать лет, возлюбленный пригласил ее к себе домой, чтобы посмотреть новый фильм, только появившийся на пиратской кассете. Она, ненасытная киношница и неутомимый книжный червь, немедленно согласилась, и, положив в сумочку все необходимое, поехала по голубой ветке на другой конец Москвы. Девушка не знала и даже не могла догадаться, что просмотр этой картины просто-напросто перевернет ее жизнь, изменит ее невзрачный мирок навсегда, заставит слушать классические арии в сочетании с современной рок-музыкой с плотно закрытыми глазами, побудит визжать от восторга, когда видишь на улице заинтересовавшего тебя человека, обезображенного густой толпой.
 Она была она и в то же время совершенно другая девушка; она были Лиза Радлова, которую няня неоднократно секла розгами по обнаженной плоти; она была Путилов, безответно влюбленный в Лизу и жаждущий ее спасения; она была слепая дама Елизавета Кирилловна, ненавидящая мужа, но терпящая его ради сиамских близнецов, обучаемых ею музыке; она была Иоган, улыбающийся собственным извращенным мыслям; она была Груня, покрывающая брата. Все герои фильма самым неожиданным образом слились с Настей в единое целое, но выделила она главную героиню Лизу Радлову, кареглазую, темноволосую, худенькую и, наверняка, легкую, как перышко.
После просмотра фильма возлюбленный навсегда подарил Насте кассету, и они затем провели бурную ночь, полную недопитых бокалов с белым вином и поцелуев, счастливых объятий и прогулок до самого рассвета. Девушка не подозревала, что всего через полгода умрет ее мать, а еще через пять лет – бабушка, так и не оправившаяся от безумной, мучительно страшной кончины дочери. Настя бегала на свидания, как все девицы, училась в университете, который так и не окончила, и прятала под подушкой кассету с фильмом «Про уродов и людей», подаренную ей ее самым любимым мальчиком.

Настя родилась в Москве в конце семидесятых в интеллигентной семье, - отец был профессор литературы, мать преподавала историю искусств в том же университете, что и отец. Она застала эпоху Перестройки, когда еще была ребенком и, очевидно, мало что понимала в этом особенно значимом для советского народа периоде. Время, которое родители девочки весьма условно нарекли словом «бесовщина», принесло ей, в свою очередь, немало радости и горя.
Ее отец – Сергей – появился на свет в конце тридцатых годов и, если быть более объективным и точным, в 1938-м году, в одну холодную предвоенную зиму с Высоцким. Символично, что этим ничтожным фактом своей биографии отец всю жизнь страшно гордился, и в родительской квартире, задолго до рождения дочери, можно было обнаружить немалое количество запылившихся, сотни раз переслушанных пластинок с песнями знаменитого барда. Мать – Екатерина – была на пять лет моложе отца. Настя была не так хорошо осведомлена о военном детстве своих родителей, о том, как они выживали в то время, ей было достаточно того, что они выжили, выросли, познакомились и поженились, чтобы потом, спустя долгие годы после бракосочетания, зачать ее, единственную, но не слишком любимую дочь.
Настя была поздним ребенком. В то далекое, к счастью, всеми благополучно забытое время, женщин, которые рожали первого ребенка после тридцати пяти, невежественно называли «старыми первородящими». Мама вовсе не была старой – в свои тридцать шесть она выглядела лет на десять моложе. Девочка была благодарна природе за то, что выросла похожей на маму, которая ее по-настоящему любила и заботилась о ней и, по крайней мере внешне, не унаследовала ни одной черты отца, которому она была попросту не нужна. У здания роддома, если верить редкой для того времени цветной фотографии, стояла высокая стройная женщина с блестящими темно-каштановыми волосами и озорными серо-зелеными глазами, буквально копия Насти, совершившая путешествие в прошлое. Она улыбалась и бережно держала в руках ребенка. По иронии судьбы Настя, как и отец, пришла в этот грустный мир зимой, - на голове у мамы красивая меховая шапка, одета в теплую коричневую дубленку. Отец стоял рядом, не обнимая довольную супругу за плечи, сложив свои большие сильные руки за спиной, как он делал это всегда для фотографии. Он хмуро смотрел в объектив фотокамеры. Потом, когда девочка стала старше, она любила пересматривать снимки с семейных фотоальбомов, где были запечатлены родители и, лишь изредка, дочь вместе с ними. Он никогда не целовал и не обнимал жену, как бы считая это неприличным, он всегда демонстративно подчеркивал свою обособленность от нее, пряча руки за спину.
Трудно сказать, кого именно он хотел увидеть, когда приехал в роддом без всякого подарка для разрешившейся от бремени плода матери. Мама рассказывала, что, когда ему впервые показали дочь, его лицо приобрело цвет сильно прокисшего молока, потому что вместо громко орущего мальчика с болтающимися между ног крохотными гениталиями, мужчине предъявили тихую девочку, которая начала издавать различные звуки далеко не сразу после того, как увидела белый свет. Пожалуй, с этого момента и началась главная печаль в жизни Насти, - нелюбовь родного отца. Лишь когда она переступила тридцатилетний рубеж, то осознала, что причина столь холодного отношения к ребенку кроется не только в том, что вместо сына жена родила дочь, вовсе нет. Отец сам по себе был довольно жестоким, надменным, холодным и закрытым человеком. Поэтому вряд ли ситуация изменилась бы в лучшую сторону, если бы родители воспитывали мальчика. Отец не горел желанием иметь детей в принципе, и малолетняя дочь стала для него не более чем досадной обузой.
Ее первые детские впечатления нельзя назвать особенно радостными. В пять лет девочка знала наизусть слова из песни Пугачевой «Куда уходит детство», которую мама включала специально для дочери, и ненавидела хриплый баритон Высоцкого, песни которого отец ставил только для себя. Много позже Настя поняла, что у родителей были разные взгляды касательно всего, за исключением, разве что, филологии и преподавательской деятельности. Мама мечтала побывать на московском концерте Аллы Пугачевой с тех пор, как услышала в ее исполнении песни на стихи Цветаевой и Ахмадулиной в фильме «Ирония судьбы, или с легким паром». Дочь унаследовала мамину любовь к певице. Отец находил Пугачеву вульгарной и, в целом, не одобрял исполнителей, целиком и полностью посвятивших себя эстраде. Он считал это направление пустым и несерьезным.
Когда девочка пошла в школу, у нее впервые в жизни появилась возможность общаться с кем-либо еще, помимо матери. Именно в тот год и началась перестройка. Как мало могли значить для ребенка такие фильмы, как «Асса» и «Маленькая Вера», «Интердевочка» и «Сто дней до приказа». Все эти картины, и многие другие, Настя посмотрела, будучи уже взрослой, и ни одна из них не оставила в ней заметного следа, не тронула сердце. В каждом фильме демонстрировались сексуальные и бытовые сцены, что для более молодого советского кинематографа было попросту немыслимо.
В детстве она любила ложиться в постель в комнате, где выключен свет, у окна, в которое проникают последние слабые лучи осеннего, для нее, маленькой девочки, почти мертвого солнца. Она закрывала глаза, притягивала коленки к груди и тихонько раскачивалась из стороны в сторону, баюкая саму себя, успокаиваясь, как если бы была девчоночьей куклой, игрушкой, какие мама с папой ей никогда не покупали и не дарили. Эта непринужденная игра с собственным телом уносила Настю далеко-далеко отсюда, от всех невзгод, которыми был изуродован мир и, не в последнюю очередь, трудный мир ее родителей. Вскоре мама звала дочь ужинать, и она медленно, неохотно, как всегда ходила в школу или детский сад, возвращалась к действительности. В кухне ей рассказывали совершенно другую историю – отец сидит за обеденным столом, хмурится и читает газету, параллельно критикуя все, что написано в ней; мать ставит на тот же стол салат из огурцов с помидорами и нарезанный аккуратными, ровными ломтями хлеб. Трапеза в компании родителей повторялась каждое утро и каждый вечер, и вот уже который год семья, состоящая из трех человек, хранила угнетающее молчание, не имея представления, что сказать друг другу.
В десять лет Настя ощущала себя безвольной неваляшкой, марионеткой, за которую все решают родители, и это было особенно обидно потому, что уже тогда, в детстве, она была личностью. Дочь не имела право голоса – родители с болью дергали за веревочки, вросшие в ее мягкое, податливое тело, и приказным тоном сообщали, что сегодня ей необходимо сделать то или другое, сходить туда и вернуться обратно домой. Особенно любил командовать и повышать на дочь голос отец. Мать вновь накрывала на стол, отец вновь прятался от супруги и несовершеннолетней дочери за пластом утренней газеты. В тот день они ели перловку и бутерброды. Мама, нежная и добрая, робким движением руки гладила девочку по волосам, сплетенным в две смешные детские косички. Почему в столь раннем возрасте она бывает такой холодной и отстраненной? Этому непременно должна найтись причина, и, если бы Насте позволили, она бы ответила маме, что все дело в отце. Именно он своим неучастием в судьбе дочери, всем своим видом и поведением, впоследствии сделал ее такой. Девочка очень хотела улыбаться и веселиться, как и все ее сверстники, однако отец обрубил это простое невинное желание на корню. Насте до сих пор, когда она уже давным-давно взрослая, кажется странным, что мама позволяла отцу вести себя с ребенком подобным образом. Она никогда в жизни за нее не заступалась.
Она сидит за столом и тонко улыбается, рисуя в своем воображении фразу, брошенную невпопад посреди завтрака, прежде чем отец и мать уйдут на работу. В этот раз она четко артикулирует, выговаривая каждый слог и каждую букву «отец, я тебя ненавижу». За столом о таких вещах говорить не принято, тем более в их строгой семье.
У отца холодные карие глаза, и очень скоро это наблюдение ставит дочь в тупик, - разве карие глаза могут быть холодными? Настя вспоминает отцовские руки, которые держали ее, когда ей было не больше двух лет. Как не похожи они были на материнские – теплые, по-настоящему любящие, гладкие и нежные. Только она одна купала дочку в раннем детстве, отец как будто не желал марать свои интеллигентные руки об еще не развитое тело дочери.
Отец доедает кашу, складывает газету пополам, негромко произносит «спасибо» и быстро, решительно покидает кухню, чтобы скоро вступить в новый рабочий день. Мать сидит, понурив голову, подперев подбородок рукой, и внимательно смотрит на дочку. Ее окрашенные волосы еще не причесаны и не уложены, однако девочка все равно убеждена в том, что мама – красавица. Она спрашивает, что ее беспокоит, поскольку уверена, что дочь изменилась, и вряд ли эти перемены ведут к лучшему.
В тот день Настя очень хотела рассказать маме, сколь сильно ее травмируют некоторые бытовые сцены, случающиеся в их доме. Она и сейчас все еще помнит, как долго, невыносимо, мучительно долго мама наливала в глубокие белые тарелки борщ, цвет которого вскоре стал напоминать девочке кровь, которую высасывал из нее родной отец. Мама, как правило такая бодрая, активная и быстрая, не желала пролить ни капли крови своей дочери, она медленно черпала ее из кастрюли половником, и таинственно улыбалась, только не Насте, а своим собственным мыслям. Девочка навсегда запомнила этот невкусный мамин борщ, и сама никогда в жизни его не готовила.

До шестнадцати лет она ощущала себя в большом городе киноактрисой, незаметно сросшейся со своей ролью в единое целое. Спокойная жизнь закончилась, когда отец неожиданно стал впадать в глубокие и затяжные депрессии, единственным лекарством, противоядием от которых он видел алкоголь. Мать сидела в кухне за столом, нервно курила, пока отец приносил домой, в ту же кухню, бутылки водки, коньяка и даже самогон. Она кричала на безвольного супруга, в глазах которого отныне и навсегда застыла тоска по спиртному, кричала, говорила, что обязательно разведется, и уедет вместе с дочерью далеко-далеко из Москвы, города, в котором не знала ничего, кроме боли, разочарований и унижения.
Пьяный отец скоро стал поднимать руку на жену и ребенка. Он вынужден был уйти с работы, и теперь благополучие семьи стало полностью зависеть от работоспособности матери. Некогда уважаемый в университетских кругах, отец сделался жалким пьянчугой, от мнения и слова которого отныне никто не зависел. Настя никогда не сможет забыть заплывшее, изуродованное выпивкой лицо отца и покрытые синяками руки матери, глаза женщины, которые она укрывала платком, чтобы дочь не видела свежие припухлости, только возникшие под ними.
 Мать была не только красивой, но и необыкновенно умной женщиной. В один из очередных запойных вечеров отца, она выставила мужа за дверь вместе с вещами, которые все были скомканы, несвежи и давно не стираны. Настя не знала тогда, что еще не скоро увидит отца в следующий раз. Он уже почти не узнавал жену и дочь, и мама заявила авторитетным голосом, что с нее довольно, и теперь она – полновластная хозяйка в доме.
  Еще через три дня к ним в гости пришел мужчина с букетом цветов для матери и сборником зарубежной лирики для Насти. Он не понравился девочке. Она восприняла его в разы хуже, чем родного отца, но видела и понимала, что мама нуждается в нем, быть может, даже симпатизирует ему, тогда как от отца по-прежнему не приходило никаких известий. Настя вспоминала отца – его сильную мужскую красоту, необыкновенную привлекательность, ум, природные дарования, способность чувствовать других людей и в редких случаях сопереживать им. Она никогда не гордилась своим отцом, но была влюблена в его крепкие, поросшие обильным волосяным покровом руки, темные печальные глаза, орлиный профиль, густые брови и силу, доблестную стать.
Мама Насти вышла замуж во второй раз, и отчим неожиданно поставил жене условие: либо он, либо шестнадцатилетняя девчонка. Она случайно подслушала их ночной разговор и до самого утра тряслась от слез и страха, не в состоянии больше уснуть. Этим же летом девочка была «сослана» к бабушке в деревню, как выразилась мама «только на время», но Настя хорошо понимала, что в действительности ей предстоит прожить в этом тихом, невзрачном местечке целых два года, до тех пор, пока ей не исполнится восемнадцать.
Раньше она не знала, что станет ненавидеть родную мать, но теперь это случилось, и в какой-то момент Настя осознала, что бабушка ей ближе и любимей, чем родители, а именно мать, променявшая дочь на мужика, и отец, который лечится в клинике от алкоголизма. Бабушка с самого начала отнеслась к внучке по-доброму, ни за что не ругала, не заставляла работать или учить уроки, по возможности интересовалась сложным, противоречивым миром девочки-подростка, и однажды Настя пришла к заключению, что ей и вовсе не хочется покидать старушку.
   Однако за два месяца до того, как ей должно было исполнится восемнадцать, случилась беда, - тяжело заболела мама. Именно поэтому девушка была вынуждена вернуться в Москву, чтобы ухаживать за больной и, разумеется, вновь войти в ритм с жизнью большого города. Все это означало следующее: яркие помады и тени для век, тушь для ресниц и неброский лак для ногтей; красивые прически, волосы, завитые в локоны без всякого повода; весенние и летние платья, короткие юбки и рубашки навыпуск в сочетании с джинсами грубого покроя; встречи с друзьями и встречи с возлюбленными мальчиками; походы в кино на ночные показы и хождение по музеям с лучшей подругой Кирой.
Все это означало и другое: бессонные ночи, когда лежачая полуслепая мать просит помощи дочери, чтобы справить нужду; второй бывший муж, складывающий вещи в чемоданы и делающий ручкой женщине, которую когда-то любил; вечерние и дневные звонки в клинику с тем, чтобы справиться о состоянии отца и рассказать ему о прогрессирующей болезни матери; туманное будущее, переговоры с врачами, которые разводят руками и сообщают, что никакой надежды на лучшее, по-видимому, нет; и еще многое, многое другое.
Она сидела на краешке маминой постели и гладила женщину по полуседым, некогда очень красивым волосам. Ночная рубашка девушки была пропитана потом от волнений и нескончаемых стрессов, но она почти не обращала на это внимания. Принимать душ или ванну было много выше ее сил, гораздо важнее сейчас думать о тех днях, что остались маме до ее последнего вздоха. Неожиданно зазвонил телефон, и Настя перевела усталый взгляд на часы: два ночи. Она никак не могла сообразить, кто мог потревожить ее покой в столь поздний час. Она успела узнать, что немногочисленные мамины подруги, так же, как и второй супруг, отвернулись от нее, получив непосредственно от Насти известие о том, что ее мама с недавних пор страдает онкологическим заболеванием.
Девушка, недолго раздумывая, все же сняла трубку, чтобы услышать взволнованный, как и всегда, полный воодушевления и надежды, голос подруги Киры, с которой они были дружны со второго класса. Кира, не тратя лишних минут своего времени на расспросы о состоянии Насти, немедленно справилась о здоровье матери девушки и, получив ответ, что улучшений нет и не предвидится, сникла.
Слабо, вымученно улыбаясь, Настя попробовала представить сейчас лицо Киры, которое она и так видела почти каждый день. Кудрявые непослушные волосы рыжеватого оттенка, темно-голубые, выцветшие глаза, несколько длинный нос со слабо выраженной горбинкой и тонкие губы, обязательно сведенные в ненастоящую, лицемерную улыбку. Этой ночью Кира просила о встрече. Девушка, почти не думая о дальнейшем развитии событий, согласилась. Ей необходимо было отвлечься от примет болезни матери: простыней, оскверненных калом и кровью, трясущихся тощих рук, капельниц и процедур, приемов лекарств и протираний влажной тряпочкой всего тела, испитого жестокой болезнью. Утром она позвонила соседке по этажу и попросила пожилую женщину какое-то время поухаживать за матерью.
Девушка неспешно гуляла по набережной вдоль реки Яуза и, в ожидании Киры, спокойно смотрела на темную воду. Она будет помнить очень теплый апрель, как была одета в яркий красный сарафан, который бабушка специально сшила на домашней швейной машинке, и затем подарила внучке на день рождения. Ее длинные темно-каштановые волосы, мамины волосы, развевал легкий ветерок, и она улыбалась, в блаженстве размышляя о том, что мама сама напросилась.
Именно здесь к ней неожиданно подошел незнакомец, мужчина лет двадцати шести, небрежно схватил девушку за плечи, развернул к себе и, даже не глядя в глаза, впился поцелуем в ее изящные, пухлые губы. Настя видела его в первый и последний раз в жизни, но навсегда запомнила этот поцелуй, это мгновение счастья, когда тебя целуют, и ты в состоянии ответить тем же. Она даже не запомнила, как выглядел этот парень, в памяти отложился лишь цвет его волос, - рыжий. Язык молодого человека проник ей в рот, и, когда это произошло, девушка испытала сильное сексуальное возбуждение. Тем временем на город опускался закат.
Она так плохо помнила, как юноша ушел от нее прочь, но очень хорошо запомнила, как буквально несколько минут спустя подоспела Кира, и девушки обменялись привычным поцелуем в щеку. Настя еще не знала, что тот славный вечер принесет им их последнюю встречу. Вначале подруги долго катались в метро, перескакивая с ветки на ветку, затем Кира отыскала на какой-то неизвестной улице таксофон и, как она объяснила Насте, стала звонить одному своему приятелю. Еще через час приехала серого цвета «девятка», и Кира сказала, что сейчас они все вместе, втроем, поедут на дачу к приятелю.
Этот вечер девушке ни за что не выбросить из памяти, сколько бы ни прошло времени, и как бы она ни жаждала покончить с собой после всего, случившегося с ней. Ей всегда доставляло массу хлопот запоминать внешность мужчин, для нее они практически все были на одно лицо. Однако этот парень не скоро покинул ее сознание – высокий, мускулистый, плечистый. Он был, возможно, на год старше нее, самое большее – на два. В кухне уютного коттеджа где-то в Подмосковье, парень предложил ей выпить чистой водки, на что она ответила отказом. Он подошел к ней настолько близко, что стали видны зрачки его глаз, такие блеклые, выцветшие и, несмотря на юность, неумолимо вянущие от тоски. Парень плеснул водку ей на сарафан, ту самую прелестную безделушку, подаренную бабушкой с увещевание относиться к ней бережно.
Он сказал, что ударит ее, если она не согласится распить с ним бутылку водки. Девушка не пила что-либо настолько омерзительное, ее губы кривились, в голодном желудке урчало, пока ее, как маленькую девочку, за руку вели в спальню. Платье было испорчено, и вечер был безнадежно испорчен, и ее теперь бывшая подруга также оказались с гнильцой. Парень смотрел девушке прямо в глаза до тех пор, пока она не поняла, что это не совсем так. Он похотливо осматривал все ее тело. Она была очень хорошенькой, высокой и прекрасно сложенной, своего рода копия матери, какой она сама была в семнадцать лет, в далеком 1960-м году, когда встретилась с отцом.
 Подруга Кира смеялась, глядя на ее искаженное от страха, боли и стыдливого наслаждения, лицо. Этот парень был очень силен физически, и ему не составило особого труда справиться с хрупкой девчонкой. Более всего прочего ее покоробил и возмутил тот факт, что в спальне они были не одни. Пьяная Кира стояла и смотрела, как с нее срывают одежду: платье, лифчик и трусики. И это лучшая подруга! Она улыбалась блаженной, пьяной улыбкой, пока что-то несомненно твердое, сильное и такое возбуждающее вторглось в лоно Насти. В тот момент девушка знала наверняка, что ее чувства раздвоились. Какая-то весьма неприхотливая, малодушная часть молила о снисхождении, о желании как можно скорее завершить сей унизительный процесс, когда тебя фактически берут силой, и рядом стоит человек, которому ты до сих пор безоговорочно доверяла. С другой стороны, она получала ни с чем не сравнимое удовольствие.
Еще до того, как девушка узнала об утрате своего невинного статуса, она отвесила Кире хлёсткую пощечину. И еще раз. И снова – пока не надоест. Она била нетрезвую подругу с таким остервенением, что ее собственная рука онемела и почти перестала слушаться. У девушки пошла носом кровь.
Настя знала, что по крайней мере на время покинет Москву, отправится в деревню, сдав безнадежно больную мать в хоспис. Она никогда больше не вспомнит и не заговорит о Кире. Ко всему прочему, она будет пропускать сквозь себя эту отвратительную люстру, которая раскачивалась из стороны в сторону в спальне у парня, который ее изнасиловал. Она проживет несколько месяцев с бабушкой, после вернется так же на несколько месяцев в столицу, и будет совершать эти набеги из пещерного века в современность, пока полностью не оправится от всего зла, что принесла ей судьба.

Мать умерла, и через несколько лет не стало бабушки. Была ли она теперь нужна отцу, который давным-давно перестал узнавать дочь в лицо? Настя продала свою московскую квартиру, выкинула в мусорный бак кассету с фильмом «Про уродов и людей», распрощалась с возлюбленным, пообещав, разумеется, писать ему, и навсегда переехала жить в деревню. Она порвала с Москвой и людьми, которые были ей когда-то дороги, и теперь наслаждалась покоем и одиночеством, разными, ежедневно меняющимися поездами и, пожалуй, еще клевером, который летом обильно рос на лужайке подле бабушкиного дома.
Она испытывала что-то вроде внутреннего очищения; в большом городе с ней не происходило ничего подобного. Девушка знала, что нисколько не любила юношу, подарившему ей кассету с фильмом, и ни разу не написала ему за те долгие месяцы, что прожила в деревне. Она встречалась со многими, но довольно быстро теряла интерес к своим возлюбленным. Настя знала свой диагноз – нелюбовь. Этой болезнью ее еще в раннем детстве заразил отец, и теперь она не могла никого полюбить.
 В тот ясный июньский день девушка шла с колодца, держа в руках два тяжелых ведра с водой. Кто-то свистнул ей вслед. Не обратив внимания на этот глупый флирт, Настя продолжила гордо идти вперед, статная, как всегда очень привлекательная, не сгибаемая под грузом ведер. Вскоре ее нагнал молодой человек, крепкий, хорошо сложенный блондин примерно возраста девушки. Он предложил ей свою помощь, и Настя сухо ответила, что прекрасно справится сама. Тем не менее, еще до того, как она пошла дальше, своей дорогой, юноша вырвал из ее правой руки ведро, и несильно, совсем не так, как он пожал бы руку мужчине, обхватил ее своей рукой.
Собственно, все началось с этого нехитрого жеста, затем с мимолетного взгляда, брошенного невинными зелеными девичьими в уверенные синие, мужские. Она больше не чувствовала себя извращенкой, которая всю жизнь жаждала бы физического наказания; она больше не ассоциировала себя с юной Лизой Радловой; все, что она знала теперь, - это морские глаза, и взлохмаченные соломенные волосы; крепкие мужские плечи и торс; руки, ласкающие ее груди и ключицы; поцелуи мимо губ.
Между ними вдруг случился деревенский роман, и девушке было глубоко наплевать, сколько он продлится, живет ли этот парень здесь постоянно, или приехал к родственникам на лето; она любила. Впервые в жизни она любила, и это чувство было взаимным. Она даже не сразу узнала его имя, а когда все же спросила, отказалась запомнить, как если бы это была некая несущественная, пустая, мешающая и раздражающая деталь.
Клевер – море розовых цветков, и они, двое влюбленных, лежат, отдыхают среди этого райского великолепия природы. Она рассказала про свою непростую судьбу, как ее совратили, как из благополучной ее семья превратилась в посмешище, как долго она искала только его одного! Ни минуты не потеряла. Он ничего не знал о Лизе Радловой, о желании девушки отправиться в путешествие на поезде, он знал только любовь и тело, укрывающее собой ее плоть.
В какой-то момент Настя перестала принадлежать себе; они вернулись в Москву, и они сочетались браком. Он купил билеты на поезд, который повезет двух молодоженов через всю страну, в направлении, которое муж до сих пор держал от жены в тайне. Настя забыла прошлую жизнь: мать, отца-алкоголика, подругу, возлюбленных и даже простосердечную бабушку. Она хотела, чтобы они остались в купе вдвоем, и чтобы муж взял ее на нижней полке, когда дверь будет открыта. Она долго курила мамины сигареты перед отправлением, стоя на перроне, пока он укладывал вещи по полкам и еще раз проверял, на месте ли паспорта. Они никого не впустят в свое личное купе. Они поедут куда-то на запад.