Приглашение

Погода в Кёльне стояла замечательная. Аграфена с удовольствием выполнила свои утренние материнские обязанности — выгуляла тойчика Гавнюшку, — но у самой калитки он вдруг грозно зарычал. Малыш, как и все собаки, не любил почтальонов. А тот как раз пытался засунуть что-то в забитый рекламой почтовый ящик. Увидев хозяйку в сопровождении грозного охранника, он буквально метнул в неё ярким конвертом и, быстро крутя педали, исчез за углом на своём велосипеде.

Груня с лёгким подозрением уставилась на полученное — в последнее время бумажные послания приходили нечасто.

«Раньше всё было совсем иначе», — ностальгически подумала она.

Перед глазами закружился вихрь образов: вот она, школьница, выпрашивает у родителей ключ от покорёженного и исцарапанного почтового ящика и каждый день проверяет узкую ячейку в ожидании писем от подружек, а позже — и от ухажёров; редких и ужасно интересных весточек от родственников из недостижимой заграницы; любимых журналов…

А вот они с тревогой и нетерпением ждут разрешения на выезд из Советского Союза. Тогда казалось, что уже прошли все мыслимые сроки, и надежда угасла.

А вот — многодневный караул у почтовых ящиков в комплексе дешёвых съёмных квартир в Америке — в ожидании результатов экзаменов на подтверждение диплома…

Времена изменились. Почти всё перешло в электронный формат: мессенджеры, соцсети, видеозвонки. От почтового ящика теперь одни беды: счета, налоги, штрафы… ну и бесполезная реклама.

Груня разорвала атласный, дорогой конверт. Внутри было приглашение на бар-мицву внука её троюродной сестры в Далласе.

— Сколько же мы не виделись? — задумалась она. — Вроде в последний раз я приезжала в Черновцы, когда ей было лет девятнадцать, и все родственники переживали, что эта яркая красавица засиделась в старых девах… Ах нет — я же уже студенткой была приглашена туда на свадьбу к её младшему брату!

Аграфена вспомнила, как её тогда удивила та роскошная провинциальная свадьба, совсем не похожая на скромные московские торжества её знакомых. Невеста трижды меняла наряды, а подарки поражали щедростью.

В любом случае прошло почти сорок лет. Она уже бабушка почти взрослого внука… С ума сойти. А в воображении — всё ещё высокая, темноглазая красотка.

А ведь когда-то они виделись довольно часто и поддерживали настоящие, живые отношения… Совсем я со всеми связь потеряла.

Все бабушки и дедушки Аграфены родились в еврейских местечках, в многодетных семьях. Из всей этой разветвлённой родни только её родители переехали в Москву и многого добились — что, конечно, выделяло их на общем фоне.

В Москву стремились все — за продуктами, лекарствами, чтобы приодеться, сходить в театры и музеи или просто на Красную площадь, в зависимости от уровня запросов.

А тут — квартира у метро, хлебосольная бабушка, готовая накормить, принять и обслужить всех родственников — своих и чужих.

Ехали по очереди и гурьбой, раз в несколько лет и каждые пару месяцев. Аграфена не могла припомнить ни одного длительного периода затишья. Сейчас, живя с мужем в отдельном доме и с трудом принимая больше одной пары гостей за раз, она не представляла, как все эти толпы умещались в малогабаритной трёшке.

Зато девочке всегда было весело и интересно.

Вот, например, три мамины сестры из Гомеля, которых маленькая Груня обожала. Старшая уехала с мужем-саксофонистом на заработки в Воркуту и каждый раз останавливалась в Москве по пути в отпуск. Она была как фарфоровая кукла — всегда одета с иголочки, идеально причёсана, утверждала, что муж ни разу не видел её без макияжа.

Средняя — медсестра из Гомеля — была проще, роднее, добрее и мудрее. Груня никак не могла понять, зачем она цепляется за жизнь с гулякой и алкоголиком, хоть он и красавец.

Младшая — успешная интердевочка, несмотря на заурядную внешность, пользовалась бешеным успехом и в итоге вышла замуж за архитектора и уехала в Германию. Ею Груня одновременно восхищалась, брезговала и пыталась подражать — копировала туалеты, жесты, походку.

Тогда казалось, что они — навсегда. Как воздух.

А была ещё влюбчивая, вкусно готовящая кузина, рукастые кузены, чинившие всё подряд, молчаливые дяди… Список можно было продолжать бесконечно.

Были любимые родственники, были и те, кого еле терпели — но принимали всех. Всегда.

Однажды, когда Аграфене было уже лет шестнадцать, в квартире объявилась мамина сводная сестра с мужем и только что демобилизованным сыном. Девочка была в шоке: она и не подозревала, что у неё есть такие близкие родственники. Сёстры громко и неубедительно изображали взаимную любовь, а новоявленный кузен — обаятельный, улыбчивый и болтливый — начал ухаживать за школьницей.

Он ей не особенно нравился, но внимание льстило. Особенно когда он провожал её в школу и одноклассницы завистливо шушукались. Мама впала в панику:

— Это же почти инбридинг!

— У евреев такие браки вообще-то нормальны, — парировала дочь, чисто чтобы позлить.

Все выдохнули с облегчением, когда семья уехала. Правда, ухажёр умудрился прихватить том из папиной любимой «Библиотеки современной фантастики», за что отец ещё много лет почему-то обижался на дочь.

Аграфена вспомнила последний раз, когда видела многих родственников вместе. Это было прощание перед их отъездом в Америку.

Тогда приехали все, кто смог: из Гомеля, из Черновцов, из Ташкента. Толпились вокруг накрытого стола: выпивали, плакали, обнимались. Обещали писать, созваниваться, приезжать по возможности, не терять связи.

Связь держалась, пока была жива бабушка. Она была тем клеем, что скреплял семью, — центром притяжения, вокруг которого все вращались. После её смерти все просто перестали звонить. Жизнь разбросала родню по разным странам, городам, часовым поясам. И оказалось, что без неё связь держать не на чем. Все разлетелись, как осколки.

Поздравления на праздники, звонки по большим поводам — вот и всё, что осталось.

Несколько лет назад они с мужем сделали тест ДНК — и посыпались сообщения от очень дальних родственников. Аграфена тогда подумала: если мы не хотим общаться с теми, что уже есть, зачем их множить?

Вечером за ужином она показала мужу приглашение.

— Смотри, бар-мицва внука троюродной сестры. В Далласе.

Мусик покосился на конверт.

— Троюродной? — переспросил он. — А ты её вообще помнишь?

— Ну… в последний раз видела лет сорок назад, — призналась Аграфена.

— Тогда зачем ехать? — он пожал плечами и вернулся к телефону.

Аграфена хотела что-то сказать. Объяснить, что это не про «троюродную сестру». Что это про то, как раньше дом был полон людей, голосов, жизни. А теперь — тишина. И что эта тишина иногда давит.

Но Мусик уже ушёл к телевизору.

Она осталась одна на кухне с открыткой в руках.

На следующий день Аграфена всё-таки позвонила старшему сыну.

— Майк, ты помнишь, я рассказывала про мою кузину из Черновцов? Ну, ту, что потом в Даллас переехала…

— Мам, я вообще не знаю твоих родственников, — устало сказал он. — У меня дедлайн. Можем поговорить позже?

— Конечно, — быстро ответила она.

Он повесил трубку.

Аграфена сидела с телефоном в руке и думала: мои дети даже не знают моих родственников. А я в их возрасте знала всех — до троюродных братьев и сестёр, до дальних дядей и тётей.

Что-то сломалось. И я не знаю, когда именно.

Аграфена снова повертела в руках приглашение.

Может, всё-таки поехать? Увидеть её. Вспомнить, какой она была. Поговорить…

Она попыталась представить встречу: неловкие объятия, вежливые расспросы («Как дела? Как дети?»), молчание за столом, когда не знаешь, о чём говорить, — и поняла: мы уже не вернём то, что было.

Лететь далеко и дорого. В Далласе летом — адская жара. Да и что теперь обсуждать? Мы же уже совсем чужие люди.

Надо придумать вежливый отказ и послать подарок. Думаю, нас особо и не ждали. Папе даже и говорить про это не буду.

Она аккуратно положила приглашение на стол. Не выбросила. Просто положила. Красивая открытка, сделанная со вкусом.

В доме стояла прохладная тишина. Когда-то вокруг звенели голоса, скрипели по полу чемоданы, гремели крышки кастрюль на кухне, а теперь — просто тишина.

Гавнюшка огласил кухню настойчивым лаем, требуя еды.

Хоть кто-то.