Нюд-неразлучные юные друзья путь на хутор десимон

Слева направо: Вадим (Дима) Де-Симон и дом на Верхнем хуторе в 20-е годы прошлого века.
***
Однажды я прочитал у Вениамина Левицкого, заинтересовавшие меня, воспоминания его матери о жизни молодёжи в середине 20-х годов прошлого века в районе Сочи-Гагра ("Прерванный дневник... (Дневник мамы)"). Воспоминания я приведу дословно, единственно,внесу в них некоторые уточнения.

"...Но однажды к моей подруге – Тане де-Симон (1909 г.р. - С.Д.) приехал на великолепном чёрном скакуне брат Дмитрий Александрович (на самом деле, это двоюродный брат - Вадим Викторович Де-Симон 1897 г.р., которого все звали Дима, у Татьяны Александровны брата Димы никогда не было. - С.Д.) . Я в это время была у них (Татьяна Александровна Де -Симон жила вместе с матерью Аллой Константиновной Де-Симон (Голенко) в Гаграх. - С.Д.) и попросила Д.А. дать мне немного покататься на лошади, уверяя его, что я отлично езжу и лажу с лошадьми. Как он согласился, зная нрав своего коня, - ума не приложу.

Я поехала в сторону Новых Гагр сначала по шоссе, но тут меня никто не видел, а мне очень хотелось (о, тщеславие!) покрасоваться перед кем-нибудь. Я свернула  на насыпь около школы. О, радость! Там стояло много ребят  и среди них – Шукри. Конь до этого бежал лёгкой, спокойной рысцой. А тут я ударила его ногами в брюхо, посылая в галоп – и он помчался, как ветер. Мысль, что я такая отважная наездница, целиком владела мною.

Но когда мы уже приблизились к Новым Гаграм, и я захотела повернуть его обратно – не тут-то было! Он себе мчался и мчался вперёд и не слушался меня. Тут впервые мне стало страшно, но всё же мне удалось повернуть его обратно. Но сбавить ход он не захотел, как бы я сильно ни натягивала поводья, как бы ни уговаривала и ни кричала «тп-р-р-ру!». Приближаемся опять к школе. Я чувствую, что сползаю на живот лошади – ослабла подпруга, а мальчишки – о, ужас! – всё стоят и  стоят у стены. Я схватилась за гриву, а конь такой, что если нагнёшься к луке - он мчится ещё быстрее: конь кубанский, казачий!

Ещё бы немного, и я бы очутилась у него под копытами или со всего бешеного размаху ударилась бы о шоссе - и всё! Конец! Но тут помог случай: нам надо было «пролетать» через довольно узкий мост на шоссе через реку Цхерва. Навстречу шёл Алёша Сихарулидзе, Тамарин бывший соученик. Рядом с ним – его лошадь, запряженная в телегу. Он мгновенно оценил обстановку, стал посреди моста, расставил руки и что есть силы что-то гаркнул на своём языке. Мой конь остановился как вкопанный. Алёша едва успел подхватить меня, т.к. я уже готова была сорваться на шоссе.

Он отвёл меня в сторону, держа мою лошадь, тщательно закрепил подпругу, хотел пойти со мной, чтобы отвести коня, а свою телегу с лошадью оставить на шоссе, но я уже пришла в себя, от души поблагодарила его. За это время «зрителей» у стены прибавилось. Я взяла свою лошадь за повод и отвела её к хозяину. Мне казалось, что все будут смеяться надо мной, но вышло наоборот – меня сочли очень храброй наездницей. Как бы то ни было, но после этого я не стала ездить верхом даже на моей смирной кобыле. (Надо отметить все двоюродные братья Де-Симон одногодки: Вадим Викторович, Иван Константинович и Константин Александрович, прекрасно держались в седле чуть ли не с детства, и их среди родственников называли "три мушкетёра".- с.Д.).

Упомянула Таню де-Симон и вспомнила ещё один эпизод, вернее, романтические бредни. Как я уже говорила, моими ближайшими подругами были Ольга Спальвинг (с 4-х лет), Таня Мешалкина (с 1-го по 9-й класс) и Нюра Яковлева. Каким образом мы подружились с Таней де-Симон – не помню. Как-то все мы сблизились ещё до 7-ого класса (потом к нам примкнула Эля Новицкая). Здоровые дуры (нам было по 14-ти лет) вдруг такую ерунду затеяли, что и поверить трудно: удрать в Америку. От чего удрать? Почему удрать? Если б кто знал! Зачем? С какой целью? Мы и сами не знали. Пленяла романтика, таинственность, тяга к путешествиям. Как бы то ни было, но такое было.

На даче Новицких (располагалась она в ущелье Гагрипш), где я жила до 5-ти моих лет, мы в саду, у дерева мушмулы порезали лезвием бритвы пальцы, накапали кровь в бутылочку, затем срезали по пряди волос и воткнули их туда же, закрыли бутылочку, закопали её под деревом и произнесли клятву верности, дружбы и совместных действий по побегу из дому в Америку. Мы по карте наметили летом добраться до Чукотки, подождать там, когда льды скуют Берингов пролив и по льду (пешком!) перебраться в Америку. Что мы там будем делать – мы и не загадывали. С Нюрой Яковлевой мы сочинили стихи:
            
«Нас пятеро, и смело мы
Вступаем в жизни  волны.
Нет! Не боимся мы судьбы,
Сердца лишь дружбой полны.
У всех у нас в борьбе с врагом
Одна лишь цель и общий труд:
Союз мы крепкий создаём –
Да здравствует наш смелый НЮД!!!»
(НЮД – неразлучные юные друзья).

Какой у нас «враг»? Если б мы сами знали это! Но нам и порезанных пальцев показалось мало: каждая из нас бритвочкой должна была вырезать на груди слово «НЮД». И что же? Мы вырезали! Сделали глубокие царапины. Во всяком случае, у меня лет до 35 видны были эти шрамы, так что довольно отчётливо читалось – «НЮД».

Мы собирались на тайные собрания. Обставлялось это чрезвычайно таинственно. Я должна была сообщать о дне и часе нашего сборища Тане де-Симон, Таня Мешалкина – Нюре, а Эле - уж и не помню, кто должен был говорить. Я обставляла эту «связь» чрезвычайно таинственно: выходила из дома обязательно в сумерки (позднее боялась), надевала чёрную суконную накидку Г.В., на которой была цепочка, закреплённая с двух сторон медными застёжками с изображением голов львов, накидывала капюшон и тихонько пробиралась вдоль шоссе к мрачной двухэтажной даче на берегу моря (кажется, такие плащи были принадлежностью летней формы морских офицеров. - С.Д.).

Магнолии и кипарисы придавали этой даче особенную таинственность, т.к. затемняли небо, и свет звёзд не мог проникнуть под их своды. У входа по бокам лестницы со стороны сада стояли две статуи. Одна из них почему-то вращалась вокруг своей оси (по-видимому, треснуло основание). Я клала записку с сообщением о нашей сходке именно под эту статую – там была щербинка, сквозь которую можно было просунуть записку вовнутрь.

Но все наши мечты были напрасны: нас «предала» моя самая близкая задушевная подруга Ольга Спальвинг, с которой я поделилась нашими планами о побеге. Она рассказала моей маме и назвала всех соучастников. Мама сообщила всем родителям «путешественников» - ну и, конечно, наше «предприятие» лопнуло. Я рассердилась на Ольгу и долго с ней не разговаривала, хотя она сделала это из лучших побуждений, трезво оценив наше безумие.

Несмотря на такую попытку, свидетельствующую о том, что нам может опять влезть в голову любая сумасбродная мысль, мама в этом же году, летом разрешила мне поехать с Нюрой Яковлевой в гости на Верхний хутор к Тане де-Симон, находившийся около Мацесты (недалеко от Сочи) и расположенный высоко в горах. Я до сих пор не могу понять, как можно было 14-летней девочке ехать в неизвестную местность к неизвестным людям? Как можно отпустить дочь, подростка, зная только её подругу Таню, не зная даже её родителей? (От Гагр до Сочи по шоссе около 60 км. - С.Д.).

Но... разрешение было дано, немудрёные вещицы были сложены в «баул» (чемодана не было), и мы с Нюрой Яковлевой (ей было 15 лет) отправились на пароходе (3-й класс, палуба) до Сочи. В Сочи жили родственники Нюры, но мы решили в тот же день добраться до Верхнего хутора (на этом хуторе проживали мой прадед - Виктор Андреевич Де-Симон, его жена - Надежда Петровна, мои дед - Леонид Викторович и бабушка Ольга Сильвестровна и др. Десимоны. - С.Д.).

Из Сочи до Мацесты была проложена железная дорога, мы сели в поезд и через полчаса были уже на Новой Мацесте, лежащей у моря. К Старой Мацесте мы отправились пешком (3 километра). Часам к двум дня мы были в Старой Мацесте. Купили там арбуз, ножа не было – мы разбили его о камень и «подкрепились на дорогу», съев весь арбуз с хлебом. Распросили дорогу к Верхнему хутору. Нам указали. Не знаю, по злому умыслу или что-то перепутав, но нам указали дорогу в горы в совершенно противоположном направлении.

Шли мы, шли (босиком, привязав тапочки к поклаже!), никого не встречая... Устали. Сели отдохнуть. Ни домов, ни людей. Одна пустынная дорога, покрытая щебнем. Подошвы ног жгла каменистая дорога. Наконец появился человек, вызвавший у нас доверие. Мы спросили у него, верно ли мы идём к Верхнему хутору Де-Симон? (хутор так и назывался до 1930 г. – С.Д.) Он даже руки поднял от возмущения: «Кто же послал вас сюда? Что за скоты обманывают девочек?». Потом он сказал, что надо вернуться опять к Старой Мацесте и оттуда уже идти совершенно другой дорогой.

Что было делать? Мы спустились с горы и пошли новой дорогой. Она была такая же каменистая, вилась серпантином вокруг другой горы. Но эта дорога была более оживлённой: то и дело появлялись люди, подтверждавшие правильность нашего пути. Попадались домики и огороды. Кого ни спросишь, далеко ли до хутора, все отвечали: «Да нет, недалеко, с километр пройдёте...». И мы шли и шли километр за километром...

Солнце уже клонилось к закату. Мы устали. Надели тапочки, так как идти босыми ногами по горной каменистой дороге было очень тяжело. Голодные, измученные... Солнце спряталось, но в это время мы вышли наконец-то на вершину горы – перед нами было плоскогорье. Огромное ровное пространство, где были и поля, и леса, и деревни. Я не могла себе представить, что всё это было не внизу, у моря, у подножья гор, а на самых вершинах! Я никогда не видела плоскогорий, знала о них только по учебникам географии да по книгам Майн-Рида. Но такое фантастическое зрелище невозможно было себе представить! (Это прекрасное место, которое напоминало швейцарские альпийские луга, где расположился Верхний хутор Де-Симон. 90 десятин земли (1 десятина = 1,09 гектару) принадлежала до революции предпоследнему из братьев Де-Симон – Виктору. – С.Д.)

Дорога шла прямо. И хотя уже начинало смеркаться, мы, ободрённые увиденным, превозмогая усталость, «на втором дыхании», как теперь говорят, бодро пошли вперёд. На небе показались звёзды. У встречной женщины спросили, как найти Танин дом. Она указала нам на дом на небольшом пологом холме. Мы подошли к изгороди из колючей проволоки. Вместо ворот – толстые деревянные перекладины. Во весь голос мы стали звать: «Та –а-а-н-я-я!». Залаяли собаки. Вдруг видим – мчится во весь дух наша кудрявая Танюша.

«Девочки! Боже мой! Что же вы не сообщили, что едете? Мы бы с братом вас встретили на Старой или даже на Новой Мацесте!» Мы не в состоянии были даже рассказать о наших злоключениях. Даже о том, как на одном из участков горной дороги вдруг выбежала по горной каменистой дороге грязно-жёлтого цвета собачонка и бросилась на нас с Нюрой. Я никогда не боялась собак и не обратила внимания на её тявканье. А Нюра, очень боявшаяся собак, решила спрятаться за меня. Собачонка, обежав меня, укусила Нюру за ногу. Настолько мы были счастливы, что наконец-то добрались до цели, что позабыли про все свои беды.

На хуторе мы пробыли больше месяца. Дом Тани был старый, но довольно красивый. По моим представлениям, это был типичный дом в усадьбе помещиков: одноэтажный, комнаты большие, веранда с колоннами. Одна угловая комната, выходящая на юго-запад, имела по фасаду полукруглую форму, остеклена цветными витражами, что придавало ей особую таинственность. Из всех комнат она запомнилась мне больше всех. Может быть, потому, что я проводила в ней больше времени, чем в других: там была библиотека (любовь к книгам была семейной страстью Десимонов. – С.Д.).

Я взялась привести её в порядок к большой радости Таниной тётки, очень доброй и старой (как мне казалось, ей было лет 45–48) женщины (Для моей прабабушки – Надежды Петровны (1876–1957), жены прадеда Виктора Андреевича Де-Симон (1866–1930), Татьяна Александровна являлась племянницей. – С.Д.). Книги в библиотеке были всюду: и в шкафу, и на стелажах, и прямо на полу в больших кучах. Не помню, привела ли я их полностью в порядок, но составила каталог. В библиотеке я проводила много времени, в основном читая книги. Хотя мы любили с книгой спускаться в сад, лежать на траве, есть изумительно вкусные сливы – и жёлтые, и красные, и лиловые с матовым оттенком.

По утрам мы обычно ели мамалыгу (кукурузную кашу) с молоком. Днём – обед с мясом (чаще из кур или цыплят с картошкой), вечером – молоко с хлебом. Пробовали мы с Нюрой помогать по хозяйству, но что-то у нас ничего не получалось. Как-то пошли жать серпами пшеницу. С первой же попытки я обрезала себе палец – и нас отстранили. Стали ломать початки спелой кукурузы – наломали чуть-чуть, а устали так, что на другое утро не в состоянии были встать. Единственное, что нам удавалось делать неплохо – ворошить скошенную траву.

Возвращались мы на телеге, нагруженной свежим сеном, вечером, при свете звёзд. И чудесный аромат свежего сена у меня с тех пор ассоциируется с тёмно-синим бархатным небом, усеянным золотыми звёздами (такими яркими и близкими, каких никогда в жизни я уже нигде не видела), с многоголосым пением сверчков (или цикад?). Мы втроём лежали на сене и мерно покачивались, как будто плыли на большом корабле куда-то в бесконечное пространство навстречу звёздам. Мы так полны были этой дивной красотой, этим ощущением счастья, что не разговаривали. Только изредка окрики Димы, старшего брата Тани лет 25–28 (на самом деле он был старше на 12 лет. – С.Д.), на лошадей возвращали нас на землю из дивной сказки.

На Верхнем хуторе жили Танина тётя (великолепно помню её лицо, а вот как звать – забыла), Дима с женой и маленьким сыном. На Среднем хуторе – двоюродный брат Димы с женой и умирающим младенцем. (На меня такое ужасное впечатление произвёл этот постоянно плачущий младенец, что больше ничего не помню). На Нижнем хуторе помню только чудесные персики и маленькую двухлетнюю девочку Катю (она, оказывается, сейчас работает медсестрой в Гагринской больнице и ухаживает за мамой). (Екатерина Ивановна Де-Симон 1924 г.р., всю жизнь прожила в Гаграх и умерла в грузинском монастыре архимандрита Лазаря (Абашидзе-Десимон), своего сына – С.Д.).

Яркое впечатление оставила встреча с сумасшедшей старухой Гюльнар. Как-то мы втроём отправились в «путешествие» по окраинам Верхнего хутора. (На хуторе проживали с дореволюционных времён армяне, спасавшиеся от турецкого геноцида, которым мой прадед Виктор Андреевич за символическую плату сдавал землю в аренду. Жили Десимоны с армянами дружно). Пришли в какое-то армянское селение. И вдруг мы видим массу мальчишек, хохочущих, кривляющихся, а посреди них – страшную старую женщину с седыми развевающимися волосами, с огромным крючковатым носом, что-то бормочущую и опирающуюся на палку.

Вдруг она подняла палку и побежала за мальчишками. Те – врассыпную. «Гюльнар! Гюльнар!» - кричали они, и груда камней полетела в неё. Мы не знали, что делать. Но тут за нас решила сама Гюльнар – она побежала к нам с дикими криками и поднятой палкой. Ох, и мчались же мы босиком по щебнистой дороге с воем к хутору!!! Сам ветер не смог бы догнать нас. Образ этой настоящей бабы-яги долго преследовал нас, и в ту сторону мы больше не ходили...

На этом дневник матери Вениамина Левицкого обрывается... Нам же эти живые воспоминания позволяют погрузиться в атмосферу 20-х годов прошлого века, связанных с Десимонами.