1997

   1997 год.

Самое яркое воспоминание — День Москвы. Площади, проспекты, улицы; толпы людей, очереди за бесплатным пивом. Народ весёлый, довольный. Пик демократии — такой, какой бывает в России в редчайшие моменты истории.

Мы молоды — двадцать с хвостиком. Юны. Полны сил, чтобы смотреть в будущее с оптимизмом — и даже с некоторой наглостью.

Когда стемнело, на всех крупных площадях начались концерты. Запомнились «Сплин» и «Я люблю тебя, Дима». Земфиры тогда ещё не было.

В то время я был с девушкой. Вскоре мы расстались: она изменила с бывшим парнем. Причина? Ей не понравилось, что я назвал её «моей».

«Я свободна, — сказала она потом ласково. — Никогда не присваивай меня. Я — не вещь».

Пахло осенью. Этот запах — вечное напоминание, что ничто не вечно. Осень — это сырость и гниение. В тот же вечер я напился и упал в обморок. А наутро стал другим человеком — и забыл её. А вскоре пришла зима…

Москва тогда казалась просторной. По сравнению с нынешней, тесной, застроенной до безобразия, старая Москва была широкой и воздушной. Или просто мои лёгкие ещё не были настолько прокурены? Пахло в Москве по-другому. В каждом дворе пахло общественным туалетом. Но так же пахло опасностью и свободой.

Отца уже три года как не было в живых, а мать во второй раз вышла замуж и была неимоверно счастлива. И ещё молода. Но она никогда не забывала об отце. Её новый муж каждую весну помогал ей убираться на его могиле.

Бабушка в том году была ещё жива. Я жил с ней. Когда она вернулась домой и увидела меня — бледного, как смерть, наполовину в коридоре, наполовину в ванной, — заботливо перетащила на кухню и уложила на диван.

Это была моя первая репетиция смерти. Первое «самоубийство». Первое понимание: жизнь пытается меня чему-то научить.

Листая рабочие тетради со стихами за тот год, я не нашёл ни одной строчки, ни одной мысли, которые можно было бы назвать оригинальными или интересными. Совершенно пустая голова, набитая опилками несбыточных гормональных грёз и чувством собственной важности и неповторимости.

С другой стороны, я в ту пору был гениальным — гениальным фантазёром. У меня не было тогда ни компьютера, ни планшета, ни даже кнопочного телефона. Телевизор я смотрел крайне редко, в кино ходил раз в год — потому что денег вечно не было. Потому весь развлекательный «контент» в ту пору генерировала исключительно моя голова.

Я ехал в метро — и фантазировал. Шёл по улице — и фантазировал. Лежал под одеялом — и фантазировал. И эти фантазии были намного круче того, что я смог найти потом в интернете…

1997-й. Потом был 1998-й. Те годы были каждый по-своему особенным и ярким — как чеканные монеты, как редкие антикварные украшения. Пусть за них никто и не даст и гроша.

А потом, когда я женился и перевалил за 25, всё пошло под каток. Тяжелый асфальтоукладочный и по совместительству мусороуборочный каток. Но я — как Том из мультика про кота и хитрую мышь. Как бы мышь меня ни укатывала, я умудряюсь воскресать из любого состояния — хоть из плоского, хоть из точечного, хоть из совершенно нулевого. И снова и снова пытаюсь поймать эту жизнь-мышь. Иногда мне кажется, что сам смысл — в этом бесконечном преследовании.