Анатомия малого восторга

Вечером они с Мариной пили чай с курабье. На блюдце валялся пакетик, похожий на медузу. Сергей смотрел на фонарь за окном. Свет был какой-то нерешительный, будто его кто-то забыл выключить.

— Я вчера встал в четыре, — сказал он.

— Зачем?

— Ел варенье. На кухне. В темноте. Мамино, прошлогоднее. Прямо из банки. Маленькой ложкой. Чувствуешь себя вором. Слышно, как холодильник гудит. Варенье в темноте — оно другое. Густое, как воспоминание. Это был мой способ кайфануть.

Марина кивнула. Она знала. Сама не спала. Притворялась.

— У меня тоже есть способ, — сказала она. — Когда ты в отъезде, я подслушиваю соседей сверху. В восемь у них ужин. Он садится — стул скрипит. Она ставит тарелки. И я начинаю есть то же, что они.

— Как это?

— Просто. Слышу нож — режу хлеб. Пахнет картошкой — жарю. Представляю, как он наливает ей вино. И я наливаю себе. Чокаюсь с зеркалом. Призрачное соучастие. Перестаю быть одна.

— А если они переходят к десерту? — спросил он. — Стоны, скрип кровати? Тоже синхронизируешься?

— Всякое бывает. Ты можешь задержаться. А они пунктуальны.

— Божественный абсурд, — сказал он.

И тут он подумал про Веру Николаевну. Она жила напротив. Если она забывала закрыть шторы, он подглядывал. Смотрел, как она снимает одежду. Неторопливо. С чувством. Подходила к зеркалу, разглядывала себя. Сергей испытывал при этом какой-то жгучий стыд пополам с удовольствием. Ему даже в голову не приходило, что она, возможно, знает. Что она видела блеск его бинокля. Что эта медлительность была спектаклем. Она знала о зрителе. И играла для него.

Он никогда не рассказывал об этом Марине. У каждого есть свой маленький грех. Своё тихое счастье.

Когда он поднял глаза, она смотрела на него в упор. И улыбалась одними уголками губ. Потом перевела взгляд на окно. Там, напротив, горел свет.

Марина встала. Обогнула стол. Остановилась у окна. На подоконнике остался след от кружки. Она провела по нему пальцем. Потом небрежно сбросила халат. В стекле отражалась её фигура. И она сделала шаг вправо. Точно туда, откуда он обычно смотрел на соседку.

И тогда он понял. Или не понял, а почувствовал. Она смотрела не на улицу. Она смотрела на его отражение. Их глаза встретились в тёмном стекле.

— Хочешь, чтобы тебя увидели? — спросил он.

— Пускай смотрят.

Она улыбнулась той же улыбкой, что и Вера. И он понял: она знает. Она знает про Веру. И про соседей сверху сегодня рассказала не случайно.

— Иди сюда, — сказала она.

Он подошёл и прижался к ней. Но смотрел в тёмное окно.

Потом они долго лежали. Молча.

— Давай купим кактус, — сказала она.

— Зачем?

— Просто. Самый колючий. Будешь смотреть на него и думать, что мы в Мексике.

Утром она ушла и вернулась с пакетом. Кактус стоял на подоконнике. Сердитый, жёлто-зелёный, весь в иголках.

— Он похож на меня, — сказала она, гладя его по краю, не касаясь острий.

— Почему?

— Я тоже колючая. И меня трудно поливать. Но если полить — я живу.

Он смотрел на неё, потом на кактус. Потом на дом напротив. Шторы были задёрнуты.

Она подошла к нему, села на подоконник рядом с кактусом.

— По средам, — сказала она, глядя в окно. — Договорились?

— По средам, — ответил он.

Марина ушла на кухню. Он остался сидеть. За окном светило солнце. Напротив раздвинули шторы. Вера Николаевна стояла у своего окна, пила кофе и смотрела на него. Потом кивнула. Он кивнул в ответ.

И тут у соседей сверху внеурочно заскрипела кровать.