Лёва-гангстер и тт

ЛЁВА-ГАНГСТЕР И «ТТ»

рассказ

Среди людей, забегавших к Татосу, в наше любимое кафе, были люди буквально  всех людских подразделений – профессиональных, возрастных, национальных. Со многими я был знаком по работе  уже много лет, с кем-то знакомился  за столиком.   Но Лёва не укладывался ни в эти, ни в какие другие  рамки: возраст не совпадал, он был старше меня лет на пять, знал я его с очень давних времён, хотя порой исчезал он на годы. По социальному кругу – тоже никаких совпадений.  И всё же, всё же…  Сейчас, на излёте жизни я понял, что если из памяти исчезли сотни, тысячи знакомств, лиц, имён, то, наверно, так и должно быть:   случай – он и есть случай, нечто необязательное и не очень важное. Но вот с Лёвой что-то не получалось, не укладывался он в подобные размышления…


    Лёва, безусловно, был отчаянным франтом. Когда мы с ним познакомились? Это было так давно, что сегодня то время кажется отделённым  ужасной пропастью.  Мы с ним оба стояли тогда на  том, дальнем, противоположном краю этой пропасти. Я в своём доставшемся мне, наконец, стареньком отцовском кителе, а он – в светло-сером, даже чуть голубоватом габардиновом плаще, достававшем ему почти до пят, в светлой же, почти белой мягкой фетровой шляпе и узких туфлях из лакированной кожи. На одном из пальцев сверкал о-о-чень массивный золотой перстень, опирался его владелец на изящную трость с резной рукоятью. Трость была очень красива, но некоторым окружающим, в том числе и мне, был известен её тайный, главный секрет: в одну секунду после нажатия потайной кнопки можно было выдернуть из трости довольно длинный трёхгранный узкий стилет. Сверкающее лезвие   явственно говорило о том, что это не какая-нибудь самоделка, каких в те времена было много припрятано даже у вполне респектабельных граждан, а вполне себе, быть может, старинное французское изделие, привезённое немецким солдатом в качестве трофея сначала из Парижа в Берлин, а затем, уже из Берлина, опять в качестве трофея, советский солдат поволок вещицу к себе домой.

Подобную картинку мог в те времена созерцать  любой житель в самых разных местах города. Каждый видывал перед собой рано повзрослевших молодых людей, которые в этой жизни не отвлекаются на всякие глупости, а серьёзно занимают в ней солидное и значимое место.

Это, – если не знать, что весь упомянутый набор был очень своеобразной модой нового поколения уголовников. Лёва был начинающим профессиональным карманным вором. Тогда, в самом   начале пятидесятых, послевоенную волну преступности уже почти погасили. Но в городских кварталах, в бараках подрастали новые громилы, домушники, ширмачи, всякие карманники-щипачи – бывшие  беспризорники военных лет стремились стать  элитой криминального мира. Недосмотренные вернувшимися с фронта попереломанными душевно и физически отцами, дети,    прорывавшихся из нищеты  измождённых  семей, сыновья и дочери почерневших вдов осваивали уголовные специальности, наблюдая за «работой»  взрослых профессионалов на толкучках и в трамваях, получая победную и  подробную информацию обо всех нераскрытых преступлениях из первых уст участников и из рассказов вездесущих старушек. В этих рассказах героями были именно уголовники, освобождавшие богатеньких граждан от где-то, как-то   присвоенных денег, а неумёхи милиционеры были достойны лишь осмеяния. Потом юнцов, у которых замечены были такой интерес и  определённые склонности, прикармливали старшие – и едой, и деньгами.  Обучали не только каким-то приёмам и способам  добывания, но и траты быстро приплывавших немалых  денег.   Ещё позже парнишки с бурно пробивавшимися усиками и даже девчонки, обраставшие соответствующими формами,   работали в паре с кем-то из взрослых. Причём, не просто стояли, как тогда говорилось, «на атасе», а толклись рядом в очередях и в трамваях, отвлекая окружавшую публику,   иногда и милицию, очень похожими на настоящие драками  и скандалами, просто шумным поведением.   В момент   неудачи «мастера»  орущий возмущённый преследователь обязательно спотыкался о совершенно случайно оказавшуюся у него на пути ногу тоже совершенно случайно оказавшегося поблизости пацана… И только  после всего этого практикума Лёва и подобные ему   выходили на большую дорогу. Нет, кремнистый путь сквозь туман им не блестел. Но  уже появлялось право и возможность ходить в пресловутом плаще и шляпе или поблескивать золотой «фиксой».
Лёва жил неподалёку, часто бывал и у нас во дворе. Он был на пару лет постарше нас, поэтому не участвовал в дворовой жизни, не соревновался, не дрался, не пел под гитару. Он просто садился на сколоченный нашими руками столик, поставив ноги на скамейку, и молча смотрел  на всё вокруг происходившее. Столик был вкопан под раскидистым кустом, который каждую весну бывал усыпан множеством мелких жёлтеньких цветочков с одуряющим, каким-то пьяным запахом.  Его чувствовал сразу каждый человек, даже случайно забредший к нам во двор. Вот это было  любимое Лёвино место. 

О чём он думал? Завидовал нам, более-менее обеспеченным? Дом-то наш был ведомственный, пограничный.   Люди в нём жили обычно недолго, почему-то наших отцов часто переводили на другие места службы. То ли для того, чтобы пограничники не срастались с местным населением, чтобы исключить возможность любой – дружественной, вещево-денежной, завязавшейся родственной и прочей возможности подкупа? Это был такой акт недоверия к своим проверенным годами службы людям? Не знаю. Дикие предположения. Но в квартиры регулярно въезжали другие люди. Не было ничего долговременного, ничего стабильного. Да и жалования отцовского откровенно не хватало, а потому практически все матери тоже работали. И тоже бросали всё на обжитом уже месте и ехали неизвестно  куда, где и работы-то могло просто не быть. Любому из наших отцов несколько раз за время службы поступал приказ, и уже через пару дней во двор мог не выйти Витька Лобанов, по-дворовому – футболист Лобанчик. Или не Витька, так ещё кто-нибудь.
Нет, вряд ли нам можно было завидовать. А может быть, у Лёвы и того не было? Или он просто присматривался к нам, надеясь подобрать в ближайшем будущем   свою команду? Кто знает?  Он просто сидел и молчал.
Иногда, правда, он заставал во дворе, на том самом столике, горячий шахматный турнир.  Он подсаживался к игрокам, честно дожидаясь очереди (игра шла  на вылет по системе, которая сейчас называется «быстрые шахматы») и тогда… Тогда, можно сказать, игра заканчивалась, потому что Лёва обыгрывал всех подряд. Обыгрывал тоже молча, с едва заметной снисходительной усмешечкой в уголке рта.
Можно было увидеть его и на площадке возле тогда ещё  недостроенной школы, где мы играли в футбол.   Кроме случайных, по нужде, людей туда заходили только маленькие группки разнокалиберного и разновозрастного народа – играли, присев на корточки возле стены, в кости, в «хумар». Там Лёва был уже своим. Играли на деньги,  а они бывали очень большими, бросая костяшки на землю и азартно хлопая себя после каждого броска   по ляжкам. К таким группам тайно тянуло почти всех нас, живших рядом. Но даже подойти близко нам не давали – словами и угрожающе засунутыми в карманы руками. Мы относились к этому с пониманием и «не возникали», хотя вполне могли бы, и очень серьёзно, по-крупному. Но мы просто уходили, памятуя о том, что теоретически   в любой момент из-за угла может выскочить милиция  и похватать всех без разбору. А там уж – кому как повезёт, доказать свою причастность к запрещённой игре практически невозможно, уж столько-то мы соображали…

Кстати, район наш был в некотором смысле забавным. Тайную улыбку умных людей вызывало сочетание знаменитых имён и глинобитных домов-хибар, статуса парадного въезда в город и людей, одетых по преимуществу в уже ношеное, перелицованное, ушитое, подогнанное… Перед самой войной здесь было начато строительство каменных домов. Был построен наш дом, здание управления железной дороги, ещё пара жилых… Повсюду меж домами были заброшенные стройки. Недостроенная   до войны школа простояла всем своим фундаментом и первым этажом, превращёнными в свалку и отхожее место, недолго, всего-то пару лет после Победы. Потом здание быстро подняли и присвоили школе имя  Вождя. Фасадом она рядом с нашим домом выходила на улицу, тоже носившую имя немалого тогда человека Микояна (позже она стала Октябрьской).    Дальше нашего дома, если идти к центру, проныривал под микояновской магистралью канал, которому ещё раньше, чем школе, тоже присвоили имя Сталина… Каждую весну из канала спускали воду для очистки от всяческого мусора, который выбрасывался в воду прямо из теснящихся вокруг полутрущоб. Там же находили обычно один-два трупа с грузом на ногах. Всё это отнюдь не укрепляло авторитет славного имени, поэтому ещё через несколько лет канал потерял своё звание…

 Всё это находилось в полутора трамвайных остановках от вокзала, отчего все пацаны здесь в межрайонных разборках, коих случалось немало, называли гордо себя вокзальными, «кайаранцами» и уверенно чувствовали себя перед всякими ерордмасовцами, кентронщиками, кондеци, саритахцами и прочая, и прочая… Негласное деление города на своеобразные зоны влияния приводило к столкновениям пацанов нашего возраста. Перед любыми  стычками обязательно были короткие толковища, во время которых назывались имена криминальных авторитетов, якобы покровителей   этой группы. Иногда эти небрежно произносившиеся очень серьёзные имена утихомиривали агрессоров и   стычка, не начавшись, заканчивалась мирно. Но чаще драка начиналась. Всегда одинаково: с «выступления» самого младшего, который вёл себя демонстративно нагло. А когда за нахальство тот получал от кого-то из противников щелбан или затрещину, что и было главной целью в роли задиры, он поворачивался к своим и, утирая рукавом воображаемые сопли, жаловался: «Маленького обижают!». Дрались до полного рассеивания соперников или до появления милиции. Последнее бывало, как я уже сказал, сущей теорией, очень редко: в городе ещё помнили с недавних военных времён пожилого  милиционера Колю, который один «обслуживал» огромный район, и один довольно успешно представлял Закон перед возможными жуликами, ворами и бандитами всех мастей. Правда, тогда их было мало – работали законы военного времени. Но уже сразу после Победы местная криминальная среда разрослась стремительно и гордо возвела сама себя на высокую ступень невидимой миру иерархии, повторяя везде и всюду:   «Ростов – папа, Одесса – мама, а Ереван – дедушка!». Да и  много позже    патрульные машины были наперечёт, а телефоны, которые можно было носить в кармане, появлялись разве что в фантастических  романах. Впрочем, это я вру. Эпоха увлечения фантастикой наступила намного   позже. Так что милицейское вмешательство   смело можно было отнести только к области административных мечтаний.
 
В общем, вокруг нас, привокзальных, существовал невидимо, а иногда и выходил на поверхность совершенно особый мир, с которым мы, довольно большая многонациональная команда подростков из ведомственного дома, не пересекались, почти не соприкасались. Впрочем, это не мешало нам знать почти всех представителей «цветного» мира. Мы знали друг друга в лицо, некоторых  по именам   знали, независимо от возраста.
 
Много раз видел я этот довольно обширный клан в действии, то есть тогда, когда эти действия мог бы наблюдать любой человек, будь он внимательней и осторожней. Это бывало на базарах, толкучках, в очередях возле любых касс, в магазинах, когда «выбрасывали» или «давали» что-то весьма привлекательное. Но чаще всего это можно было наблюдать в переполненных трамваях. В ожидавшей прибытия этого транспортного чуда  толпе   вполне можно было выделить осанистых мужчин, чаще всего – в очках, с пузатым портфелем и плащом, небрежно перекинутом через руку, таких интеллигентно-солидных недотёп. О другом типаже я уже говорил, Лёва был из их числа. Глядя на то, как модно одетый и красивый кавалер пропускает при посадке женщин, услышав, как вежливо и … литературно, не на городском сленге, улыбчиво разговаривает с окружающими, кто бы мог допустить мысль о том, что перед ним – вор-карманщик? В фетровой шляпе!

Надо сказать, что наблюдение за приёмами и методами «работы» наших привокзальных было делом опасным и всегда очень жестоко наказывалось. Для таких случаев обязательно у кого-нибудь в кармане обнаруживалась золингеновская опасная бритва, которую владелец, конечно же, случайно  забыл в кармане после бритья. А так – что вы! Никакого оружия! Вообще – в карманах пусто, можно найти только несколько пятаков. Если приглядеться повнимательней, то можно заметить, что край одной из монет заточен до бритвенной остроты и, будучи зажатым между пальцами, служил для мгновенного разрезания сумок и карманов, а в случае «шухера» таким пятаком вполне можно было и покалечить бдительного пассажира…В самом тяжёлом случае человек, у которого такой пятак находили, в недоумении пожимал плечами: какой такой пятак, а я и не заметил, наверно, со сдачей подсунули… Рассказывали даже, что именно таким пятаком в переполненном трамвае вырезали у какой-то женщины всю спинку дорогущей каракулевой шубы.

«Работала» эта публика почти всегда с прикрытием, этакими маленькими бригадами. Тут бывали разные персонажи. Усталый рабочий, возвращавшийся с ночной смены  домой, например. Его роль сводилась к тому, чтобы при посадке лёгкими касаниями определить людей, на которых стоило обратить внимание из-за содержимого их карманов и указать глазами на таких потенциальных жертв своему главарю. Самому «работать» ему было запрещено. Бывал человек, который в трамвайной толкучке разворачивал свежий номер газеты и начинал объяснять что-то своему вполне приличному собеседнику. Газета при этом разворачивалась так, что никто из рядом стоящих уже не мог видеть, как  быстро и ловко  двигаются за этой газетой руки «профессора» с портфелем.

Гораздо чаще вор-карманщик оказывался (совершенно случайно!) рядом с небрежно одетым и нетвёрдо стоящим на ногах гражданином, распространявшим в вагоне некое амбре. Он передвигался по вагону, чуть не падая на пассажиров и хватаясь за все возможные поручни. Хватался каждый раз почему-то так, что рука его оказывалась под подбородком пассажира, закрывая возможность даже просто посмотреть по сторонам. В нём, конечно же, подозревали уголовника, его сторонились. А главная фигура уголком рта, как бы незаметно и тихо   советовала всем окружающим быть поосторожнее. Пассажиры хватались за карманы и сумки, выдавая тем самым местонахождение каких-то ценностей, не обнаруживали пропажи и расслаблялись. Только позже начинались  шум и крик. Они никогда ничего не давали –    «интеллигент», которого всё же разгорячённые гневом пассажиры хватали, как и всех подряд, снимал очки, обиженно давал себя обыскать, приговаривая: «А ведь я предупреждал!». У подвыпившего тоже ничего не обнаруживали. На ближайшей остановке  за всеобщим криком никто не обращал внимания на  согбенную старушку с палочкой, которая неспешно уносила авоську с добычей и скрывалась в ближайшем переулке.
 
  Бывала в группе и женщина с капризным ребёнком, которая вовлекала в разговор  всех окружающих женщин, так любящих давать советы  по воспитанию детей. Не пренебрегала трамваем и красавица с обширным декольте. Ей, разумеется, тут же уступали место. Она садилась, а уже через одну остановку около неё толпились мужчины средних и выше лет. Одни пытались заговорить с неприступной, другие сверху любовались очаровательным пейзажем…    Надо ли при этом говорить, что  окружавшие пассажирку люди не обращали никакого внимания на протискивавшихся к выходу пассажиров, а когда обнаруживали пропажи кошельков и прочего содержимого карманов, никому и в голову не пришло бы обвинить молодую даму с несомненными достоинствами в соучастии в банальной карманной краже.

 В общем, арсенал  приёмов и уловок был огромен. И, что самое удивительное, я ни разу не видел собственно момента кражи, ни разу при мне не поймали хотя бы мелкого одиночку за попытку присвоения чужого кошелька. Но глубоких познаний в этой области мне хватило на много лет. И благодаря именно им тоже ни разу в жизни у меня из карманов ничего не исчезало. Иногда исчезали, правда, сами мастера этого дела. Года полтора-два они где-то занимались чем-то другим, потом с чистой совестью выходили и продолжали заниматься тем единственным, что умели делать хорошо. Периодически исчезал и Лёва. Но его отлучки всегда бывали очень короткими: ничего не сумев доказать, уже набиравшие силу милиционеры были вынуждены его выпускать из узилища. Но потом он исчез надолго. Прошло много лет.    И вновь, наверно, можно было где-то видеть в  толкучке при посадке в транспорт  светлую шляпу и габардиновый макинтош…

Я сказал «наверно». Дело в том, что к тому времени я полностью оторвался от двора и большинства его обитателей, переехал в другой конец города, что уж говорить о пришельцах, случайных знакомых. Да и лет-то почти два десятка прошло!  Поэтому когда мне, ветерану-татосовцу, сказали, что в нашей довольно хорошо знавшей друг друга большой компании постоянных посетителей стал появляться новый человек по прозвищу Лёва-гангстер, я никак не соотнёс этот факт со своим прошлым. Кто там гангстер, почему он гангстер – какая разница? Но  новичок  вскоре вновь появился в татосовском уголке.
 
Узнал я его сразу. Он был всё так же нестандартен, всё так же изящен, хотя, конечно же, моды изменились. Где теперь мешковатый габардин, где неуместная теперь тросточка! Не изменилась лишь любовь к шляпе, хотя и она уже стала кожаной и привносила совсем иной штрих в тщательно продуманный зрительный образ. Перед нами стоял Крис. Да, тот самый, запоздало скопированный из «Великолепной семёрки». Тот самый, с тягучей, гибкой и хищной походкой гепарда и редко кому дающейся грацией. И, разумеется, шляпа с широкими загнутыми  полями была сейчас тоже оттуда, что уж говорить о джинсах, тесно обтягивавших ноги, клетчатой ковбойке и коротких сапогах на высоком каблуке. Для полноты картины недоставало всего-навсего двух кольтов, которые надо было выхватывать мгновенно, да, может быть, пары звёздчатых, колючих шпор. Он подошёл, движением руки показал Татосу своё присутствие. Тот же жест означал и «мне как всегда». Сел за  мощной гранёной колонной. Там стоял столик для людей случайных, забежавших второпях, или из ленивого любопытства: «А что это тут у нас появилось? Посмотреть, что ли…».
Лёва меня тоже узнал, мне показалось даже, что моё здесь присутствие его чем-то обрадовало, более того: он, вроде бы, ожидал меня здесь увидеть. Двумя пальцами он прикоснулся к шляпе и слегка наклонил голову. «Не заметить» его было бы просто, за наш  столик, прямо рядом с татосовской лабораторией, вместо положенных четырёх всегда подсаживались ещё несколько человек и практически всегда шли споры-разговоры. Но увиливать от возможных неприятностей или нежелательных встреч – не в моих правилах, поэтому я ответил кивком, а затем просто перешёл к нему. Сказал:

– А ты не изменился.

Он улыбнулся широко:
 – Пытаюсь, но не всегда получается! Вот ты – изменился.

– Да тоже не совсем так. Внешне – да, не мальчишка. А внутри… Знаешь, как-то мало что во мне меняется. И не знаю, – хорошо это или плохо.
 
– Наверно, хорошо. Голова у тебя и раньше была на месте, а вот если  остался ты таким же упёртым, так это просто отлично.

Помолчали. Я ждал, что он задаст мне  вопрос, единственный, по моему разумению, который мог его сегодня при встрече со мной интересовать. Каким-то чудом он почувствовал моё внутреннее напряжение и ожидание. Опередил меня:

  –  Про Веру я всё знаю. И про мужа её тифлисского, и про детей… Отца вы похоронили, мама твоя там же и живёт и всё в той же школе работает, ты вот на виду: радио, телевидение, газеты… Ах, мой милый Августин, всё прошло, прошло… А ведь сестру твою я любил, любил по-настоящему, мечтал жениться. Это правда. Такая вот грустная правда…

…Да, всё проходило. А он продолжал следить за нашей семьёй, складывая  сведения в копилку памяти. Зачем? Я догадывался о том, что Лёва – далеко не глупый человек, но что он способен так чувствовать, я и не предполагал. И потом – вот эта цитата из мудрого Ганса Христиана Андерсена…  Много читал во время своих тюремных отлучек?

И опять Лёва словно услышал мои мысли:

– Если б ты с высоты своего немыслимого образования и мощного самообразования, с позиции очень серьёзного человека, работающего на государство, не смотрел бы на бывшего вора изучающе через лупу, как на какого-нибудь клопа, мы вполне могли бы быть большими друзьями…

 – Ирония принята. А насчёт… Бывшего?

 – Бывшего, бывшего… Ничто твою чистую совесть мучить не будет. Я ведь тебя по делу искал. Знаю, что ты историей интересуешься, а мне тут в связи с одной вещицей консультация нужна. Поможешь?

 – История – штука гигантская. Всего знать никто не может. Но если сумею, то помогу, конечно.

 – Тогда предупреди ребят из вашей компании, что уходишь, а то уж слишком часто они на нас поглядывать начали.

…И мы с ним ушли.
 
Ушли, как оказалось, и вовсе недалеко, метров сто: всего-то Красноармейскую перейти. Там,  на другой стороне,  стоял двухэтажный каменный дом, построенный ещё в царские времена, все строения тогда делались из чёрного туфа, камень других оттенков, –  жёлтого, оранжевого и розового. –  в те времена ещё не добывали и не использовали. На первый этаж этого дома мы и вошли со двора, прошли через две толстенные двери.  Дюжие парни возле каждой из них вытягивались в струнку, едва завидев легко шагавшего Лёву. Он заметил мою, как мне казалось, скрытую улыбку, сказал спокойно:

– Всё правильно. Пусть всегда чувствуют приближение хозяина.

За вторыми дверьми открылось неожиданное. Весь первый этаж помещал в себе ряд небольших комнатушек, окнами выходивших на двор, всё остальное пространство с зарешёченными окнами, выходящими на Красноармейскую, занимал большой зал. То ли это был когда-то актовый зал какого-нибудь училища, то ли новые хозяева жизни посносили зачем-то все перегородки, но всё пространство здесь было заполнено рядами швейных машин, их непрерывным стрёкотом и белыми косынками работниц, что-то усердно сшивавших и складывавших в стопки. Меж рядами сновали другие женщины, которые собирали готовые сшитые детали, и уносили в конец зала, где другие руки  и по-другому стучавшие машинки сшивали их окончательно.  Укладывалось всё это в высокие стопки джинсов, которые разлетались бы мгновенно в любом магазине. Но тогда в магазинах такой продукции я что-то не видел.

Я приостановился, оглядываясь по сторонам, Лёва поморщился:

– Это пока всё тряпьё. В конце дня всё сшитое увозится м…м… в другое место. Там пришиваются фирменные лейблы, и тряпка становится дороже вдвое или втрое.

– Но ведь это незаконно, нарушение прав…

  – …Какого-то там заграничного капиталиста? Да какое мне до него дело? Я с ним договоров не заключал, заключало  государство, защищая его права. Вот пусть оно и отвечает. Выследят, поймают за руку? А у меня ничего незаконного нет. Шьём продукцию для нашего любимого советского народа. А  если кто-то у нас скупает всю продукцию,  пришивает что-то и продаёт из-под полы, то это его проблемы. Я честный цеховик.

 Говорил он это всё с иронической усмешкой,   которая помогала понять стороннему человеку, то есть, мне, что речь эта – репетиция тех словесных выкрутас, которые обязательно бы звучали при столкновении с законом.
 
А закон в таких случаях бывал нетороплив и близорук. Кроме того, бывал очень избирателен. Я это знал не теоретически. В качестве журналиста я принимал участие в нескольких рейдах по ликвидации обширного тайного обувного рынка в пыльных закоулках Сари-Тага. Туда очень рано, на рассвете, собирались мастера-обувщики, рабочие обувных фабрик, перекупщики. Торговали как обувью, сшитой вручную, штучными ботинками и сапогами, так и  готовой продукцией, украденной на родных предприятиях, сырьём – кожами, нитками, деталями специальных машин. Там можно было очень недорого купить вполне приличную и уж точно успевающую за модой обувь.
Об этом знал весь город. Не знала почему-то только милиция. После стремительных налётов комсомольских оперативных отрядов, после препровождённых в милицию спекулянтов и воришек наступало некоторое затишье. Арестов почти не было. Случайно попавшие в руки «каких-то хулиганов» граждане выходили на свободу, и рынок продолжал  работу уже через неделю.  И если бы только это! Подобные истории, но уже другого профиля, случались в разных концах города с неизменным финалом.  Чуть позже  я из молодёжной газеты перешёл на работу на радио, потом на телевидение, такими делами не занимавшиеся. А вот в нашем привокзальном районе, где я уже не жил, вся эта торгово-криминальная вакханалия вдруг разом прекратилась. Нашёлся человек, который решился плюнуть на контакты с правоохранительными органами и со своим отрядом применил силу, «незаконные методы». Висла Седракян, секретарь райкома комсомола,   поплатился за это, но ведь в течение нескольких лет после этого район как будто вымели: не было спекулянтов возле кинотеатра «Давид Сасунский»,  поубавилось ворья в транспорте, резко убавилось число «несунов» с предприятий, почти исчезли с улиц «левые» таксисты… А в свете официального неодобрения деятельности Седракяна странно выглядел указ о награждении нескольких студентов, членов оперативного отряда, медалями за охрану общественного порядка…

Цех работал в полную силу, исподтишка поглядывая на красивого своего хозяина и мою непонятную фигуру. Пауза затягивалась. Лёва пояснил:

– Сейчас один человек придёт.

Человек появился через пару минут интенсивной работы цеха и нашего молчания. Он быстро передал Лёве какой-то замызганный свёрток, что-то сказал негромко  и ушёл. Мы пошли в комнатушку, служившую Лёве кабинетом, конторой, пунктом охраны и наблюдения и ещё чёрт знает чем. Лёва развернул   грязную тряпицу. И на столе появилось чудо.

То есть, вначале такого ощущения не было. На стол лёг с виду самый обыкновенный портсигар. Был он размером чуть побольше принятых в двадцатом веке, пахнуло веком девятнадцатым. Гладкая тыльная сторона его сразу и однозначно говорила, что сделана она  из золота. Лёва осторожно перевернул портсигар. И вот в этот-то момент в комнатёнке полыхнуло зарево, загремели барабаны и орудийные залпы, послышалась поступь полков. Строгие искусствоведы, вероятно, не очень-то высоко оценили бы мощную  работу художников и ювелиров на крышке портсигара, потому что там было нагромождено столько деталей, столько разных техник было применено, что после первого ошеломляющего удара взгляд уже отказывался понимать всё изображённое выпуклыми барельефами уже не из золота, а из матового серого металла… Платина?

Лёва опять угадал мой немой вопрос:

– Тот человек – он мой друг. Он ювелир. Он проверил, сказал, что золото обыкновенное ювелирное, а платина на крышке сплетается с красным, червонным золотом. А флаги – это эмаль и камни. Красный цвет – рубин, синий –  сапфир…

 – Откуда это у тебя?

– Стоп. Неправильный вопрос, на который есть только один правильный ответ: оттуда. Могу только на чём угодно поклясться, а ты, я знаю, почему-то мне веришь, что вещица эта чистая и совершенно законная – моя. И вот сейчас мне нужно определить историческую ценность этого портсигара. Стоимость металлов и камней я давно знаю. Это очень много денег. А с историей прошу мне помочь. Хоть каким-нибудь советом.

Глаза его горели мальчишеским любопытством, в лице под сдвинутой уже на затылок кожаной шляпой с круто закрученными полями не было отсветов нетерпеливой жадности. Хоть и был он на несколько лет старше меня, с годами разница эта стёрлась, а сейчас я почему-то вдруг почувствовал, что я – старше него.  Я взял портсигар в руки и начал его рассматривать уже в деталях, подробно.

Делался этот портсигар для о-о-очень важного лица, но высота эта достигнута была, по всей вероятности, не родовыми связями, а праведными трудами. Причём, сразу становилось понятно, в какой области. Владелец портсигара был военным, крупным армейским офицером. Об этом говорили знамёна побед, фанфары и… две пушки, смотревшие в разные стороны. Не очень детализированные изображения орденов говорили о немалых заслугах. В общем, довольно стройная версия. Но она разрушалась ещё несколькими деталями. В центре композиции, прислонённый к развёрнутым знамёнам, находился… большой корабельный якорь! И тут же глаз отмечал, что среди знамён есть и Андреевский флотский флаг. И уж совсем непонятным символом выступали  размещённые на самом заметном месте, на переднем плане… книги! Четыре толстенных тома, уложенных друг на друга, были даже пронумерованы. Надписи на корешках были только намечены, но римские цифры различались чётко…

Я раскрыл портсигар. Да. Я угадал правильно. Это не безделушка для богатого родовитого человека. Это  дар. К юбилею или, возможно, к очередной победе. По всей поверхности двух золотых створок были воспроизведены гравёром подписи дарителей. В давние времена подпись вообще требовалась разборчивая, а уж в случае, если даритель хотел, чтобы его фамилию запомнили, – то тем более! Так что читались подписи свободно, но среди них не было ни одной знакомой по истории фамилии!

Только в центре левой створки, чуть крупнее остальных, красовалась размашистая подпись: Л. Брежнев. Однофамилец тогдашнего нашего руководителя и в давние времена обладал кое-какими правами!

Я захлопнул портсигар (Лёва при резком звуке поморщился). С фамилиями можно что-то сделать. Среди сослуживцев-дарителей вполне могли быть пока мне неизвестные, но вполне знаменитые в своё время люди, а такие обязательно найдутся в соответствующих справочниках. У Сытина посмотреть, в военной энциклопедии, ещё где-то… Но это окольный путь. Главное – вот здесь, на крышке. Подарок такого веса и стоимости мог быть сделан… кому? Армейскому – так уж не меньше, чем генерал-адъютанту или генерал-аншефу. Флотскому – тоже не менее полного адмирала. Но … книги! Они были в центре композиции, именно они были главными, по мнению дарителей. Так кто он, владелец портсигара? Учёный, стратег, военный-фортификатор, кораблестроитель? Или мореплаватель? Какие имена приходят в голову при таком раскладе? Что ни имя – то шелест крыльев истории. Тотлебен? Колчак?  Врангель? Макаров? Лазарев? Невельской? Беллинсгаузен? Подошёл бы каждый, и уж никак не меньше рангом!

Да, задача. Кое-какие соображения у меня всё же зашевелились. Я высказал их Лёве, признавшись, что, к сожалению, моих познаний для такого поиска явно не хватает. Я назвал ему несколько источников, но когда я назвал фамилию первого же историка, Лёва сразу выставил ладонь:

– Да не могу я у них показываться! Тут же стукнут: мол, в поле зрения появилась любопытная вещица в руках у персонажа с сомнительным прошлым, вы уж, наши славные защитники порядка и закона, поинтересуйтесь: откуда у него такая редкая и дорогая вещь, представляющая историческую ценность. Эти историки и архивисты часто общаются с теми… из всяких органов. А я не всё смогу объяснить. Хотя, повторяю и клянусь: чистая вещь и только моя.
 
Он знал жизнь лучше меня. И он был прав. Сказать  мне ему было нечего. Я только спросил:

– А почему ты считаешь, что я не…

– Знаю.

Мы помолчали. Потом я попрощался, посожалел, что ничем не смог помочь, и пошёл было к выходу. Но за спиной услышал вопрос:

– Лёш! Давно хотел тебя спросить… Тогда… Помнишь, конечно. Ты тогда  мог меня убить?

…Тот день вспыхнул в памяти. Знойный день. Каникулярное безделье.   Дворовые новости в тревожном шёпоте  одной из наших  девчонок:

– А Верку-то твою Лёва начал обхаживать! Смотри, не прозевай сестру-то! Это всегда бывает неожиданно, а ей уже пятнадцать… Вчера вечером  они долго сидели там, под пшатом, на скамеечке…
В ближайшем окружении Лёва был только один, и не было необходимости объяснять: что за Лёва, кто таков, откуда взялся? Не было необходимости и говорить о том, от чего сестру надо было спасать, потому что мне   с января было шестнадцать, я получил уже паспорт, и   чувствовал себя полностью ответственным за Веру (вообще-то в метрике её записали Вероникой, но имя это как-то быстро стёрлось, было забыто).
 
Когда-то, очень давно, я однажды её не спас. Мы жили в Грузии, на границе с Турцией, в селе, заселённом когда-то беженцами-армянами и армянами, жившими там с древних пор. Село славилось своими яблоками и горячим источником, из-за  которого женщины всего села собирались недалеко от дома, где мы жили, на горячем истоке вулканической воды. Мыли ковры, тёрли песком металлическую посуду, просто стирали. Потом для удобства населения пограничники соорудили небольшой бассейн, где можно было  даже  плавать в тёплой воде. Тем, кто умел плавать. А мы с Верой не умели. Мы часто ходили к источнику, точнее – к трубе, в которую исток был заключён, поплескаться, потоптаться босиком по дну тёплого ручья. Бассейн был чуть ниже по течению. Туда ходить не разрешалось. Но если всё вокруг уже исследовано любопытными созданиями пяти и трёх лет, то кто может уследить за ними, если авантюрная жилка дрожит внутри и говорит: пойди и посмотри!

И мы, конечно, пошли.   Опять я привираю. Не «пошли». А пошёл я, ведя за руку сестрёнку, которая охотно разделяла со старшим братом его  любопытство. Пробыли мы там недолго. Обошли бассейн по краю, заглянули в идеальной прозрачности воду, разглядели на дне какие-то камушки, которые Верочке чем-то понравились, и она, не понимавшая, что такое глубина, попыталась рукой их достать. И упала в бассейн. И стала медленно погружаться в воду, взмахивая руками и ногами и не издавая ни звука. А рядом, как нарочно, в тот момент никого не было.

И именно в этот момент случилось то, о чём я многие годы никому не говорил, а от себя отгонял такое воспоминание, которое, несмотря ни на что, всё же сохранилось и держится во мне и по сей день. Я испугался. Нет. Не испугался.  Я потерял возможность двигаться, что-то делать, кричать. Говорить. Я стоял и смотрел, как моя сестрёнка медленно погружалась в воду.

Это потом, через сколько-то лет, у меня нашлись умные слова «ступор», «шок», это много позже я дошёл до простой мысли о том, что я всё равно ничем не смог бы помочь, тоже не умея плавать… А тогда я всего этого не знал. Зато знал, что туда, в воду, нужно прыгнуть, поймать маленькую… Что потом? Какая разница! Я должен был прыгнуть, а я  струсил. Эта была единственно правильная и совершенно чистая от всяких умственных наслоений мысль, какие, к сожалению, за всю мою жизнь посещают людей не часто.

Потом что-то происходило. Откуда-то появилась хозяйка дома, в котором мы жили. Звали её Хатун. Она увидела меня на краю бассейна с поднятыми руками и каким-то чудом почувствовала неладное, кинулась, увидела Верочку, выудила из воды, даже не спускаясь в неглубокий для неё бассейн, и закричала так, что голос её, наверно, был слышен во всём селе:

– Марина-а-а-а!

Дом был рядом, я говорил уже. Мать выскочила, в одно мгновение оказалась рядом, вспомнила всё, чему перед войной учили почти всех женщин на курсах Осоавиахима, подняла  Веру за ноги, чтобы вылилась набравшаяся в неё вода, и стала делать искусственное дыхание. Я не знал, что это такое, я видел только, как мама, как тогда было принято, поднимала Вере руки в стороны, опускала их, прижимая к бокам, легонько надавливала на грудь ладонями…

Всё кончилось благополучно. А я всё продолжал стоять неподвижно и молча, хотя мать и тормошила меня,  пытаясь понять, как всё произошло.

Я струсил. С этой мыслью я жил много лет. Именно поэтому я, хоть и никогда не был лидером, много лет спустя слыл драчуном, а в межрайонных схватках – неплохим бойцом. Удивительно, но я с такого малого возраста методично убивал в себе мерзкое ощущение собственной трусости. Именно поэтому  позже любимым моим обиталищем была крыша нашего четырёхэтажного дома, куда забирался я по пожарной лестнице со скоростью матроса на паруснике. Именно поэтому я ввязывался во всякие сомнительные предприятия и походы, побывал во всех известных мне спортивных секциях. Именно поэтому я теперь всегда следил за сестрой, считая себя обязанным оберегать её от всяких, чаще всего – воображаемых, опасностей.

И услышав новость про совершенно нежеланное появление Лёвы на моём горизонте, я решил принять меры.

Меры эти мне хорошо были известны. Они лежали в коробке, завёрнутые в тряпочку, остро пахнувшую оружейной смазкой. Коробка снизу была не видна, находилась она на самом верху гардероба, где (наивные родители!) считалось, что её трудно достать. Я не разочаровывал их в их убеждении, и никогда не пытался даже достать коробку и открыть её, зная, что я могу сделать это в любой нужный момент. И вот этот момент наступил.

Отец приобщил меня к своему пистолету ТТ («Тула, Токарев» - пояснил отец), когда я был (так уж получилось) шестилеткой-первоклассником. Отца тогда перевели с границы в погранотряд и мы поселились в маленьком городке, название которого   переводилось на русский язык как Новая крепость. Война ещё не кончилась. В школе, в первом же классе на уроке физкультуры мы бросали деревянные гранаты с железной оболочкой, а на уроке военного дела (был у нас и такой) нам втолковывали, что граната Ф-1, «лимонка», даёт до четырёхсот осколков, что оружие, даже незаряженное, никогда нельзя попусту направлять на людей, и много других премудростей. Отец, регулярно дома занимавшийся чисткой и смазкой пистолета, тоже посчитал нужным показать мне его устройство, и мы вместе разбирали его и собирали. А однажды в крепости, в угловой башне, где обычно   офицеры тренировались в стрельбе, отец дал мне в руки пистолет, показал мишень с силуэтом засевшего в окопе фашиста в каске и велел его убить. Я долго не мог нажать спуск, металл уже нагрелся от моей руки. Отец, стоявший за спиной, взял  мою руку в ладони и сказал, что этот фашист приготовился к прыжку, сейчас он побежит вперёд. И если его не опередить, то он не будет стоять и раздумывать, а убьёт и тебя, и меня, и маму, и Верочку, и ещё многих людей.

И я выстрелил. Если б не руки отца, то я наверняка не удержал бы пистолет при отдаче.
 
Почему пистолет (скорее всего – другой, я тогда не разбирался в этом) позже, после переезда в Ереван, хранился дома, я и по сей день не знаю. Отец брал его с собой редко. То ли потому, что война кончилась, то ли потому, что в военных ведомствах ещё не навели необходимый в мирное время порядок, то ли для защиты семьи от расплодившихся после войны хорошо вооружённых бандитов. Не знаю. Но пистолет лежал там, где лежал, а законная его кобура висела пустая в прихожей.
Я действовал быстро. Мать была, как всегда, в школе, отец был на службе, Вера –  во дворе. Я запрыгнул на письменный стол, достал со шкафа свёрток. Патронов там не было, отец где-то держал их отдельно, но у меня, тоже в потайном месте, хранилась пара «тэтэшных» патронов с тех времён, когда патроны на стрельбищах ещё не очень-то считали. А я их аккуратно собирал. Очень спокойно, без суеты, зарядил пистолет, проверил планочку предохранителя и сунул оружие за пояс, где под моим стареньким кителем да при моей худобе заметить пистолет было почти невозможно.
Где Лёву искать, я знал. Обычно он курсировал около железнодорожного управления и дома работников каучукового завода, откуда полого спускались к железной дороге и станционным службам  две улочки, на одной из которых  была баня, куда регулярно мы с отцом ходили, и пожарное депо, а на другой жил мой одноклассник Генка Милиневский, позже ставший известным хирургом. Видимо, где-то там Лёва и жил. На сей раз я увидел его возле кооперативного магазина на углу «каучуковского» дома. Был он не при параде, а в обычном пиджачке, в просторечии называемом лапсердаком, а это значит, что он  просто ждал кого-то, а не готовился к «работе».

Я позвал Лёву в ближайший, тут же за углом, подъезд. Там были несколько ступенек на высоту первого этажа, полы была выложены с невиданной тогда роскошью – метлахской плиткой, а самое главное – там был выход и во двор. Который, кстати, был давно уже освоен, как  наша территория, где жили опять же мои одноклассники – Эдик Егиазарян и Галя Шкулёва. И оттуда начиналось пространство, где мне был знаком каждый сантиметр.

Мы вошли, Лёва спросил, что случилось. Я расстегнул нижнюю пуговицу кителя. Я был спокоен. Достал пистолет.

 – Слушай внимательно. Ты подошёл слишком близко к моей сестре. Лучше тебе этого не делать, а просто  не приближаться и просто её забыть. И опять же просто жить. Отдельно.

При виде тэтэшника у Лёвы с лица сползла снисходительная его обычная усмешка, и ответил он всерьёз:

– Э! Не делай глупостей! Спрячь. Ты ведь никогда не сможешь выстрелить.

Лучше бы он этого не говорил. Я выстрелил немедленно. Не в него, в пол. Метлахская плитка разлетелась мелкими брызгами. Грохот в подъезде был такой, будто по меньшей мере взорвалась граната. Ума хватило сделать несколько быстрых шагов на улицу, а когда подъезд  наполнился встревоженными голосами, спокойно заглянуть внутрь и спросить:

– Что случилось? Я проходил, видел: трое ребят выбежали после грохота, побежали вон в ту сторону.

Лёва, который так же, как я (как же мы всё-таки были похожи, несмотря ни на что), зашёл в подъезд, но со стороны двора, потрогал носком ботинка осколки, скучно сказал, обращаясь к выскочившим жильцам:

– Вечно эта пацанва что-то взрывает! Войны им нехватило, что ли?

После того дня я видел Лёву издали пару раз, потом он исчез. Надолго. Тогда я думал – насовсем. Оказалось – нет. И вот он теперь: благополучный гражданин, руководитель небольшого предприятия на грани закона. У меня, конечно, были к нему вопросы, но я  их не задал. А как хотелось узнать! Тот выстрел изменил его судьбу или он сам нашёл себе тропочку?

 Мы молчали. Он тоже хотел спросить – мучительно хотел, понятно было, что вопрос этот он задавал себе часто, не получая ответа. Сейчас он мог спросить и получить этот ответ.

– Так всё-таки…Тогда… Если бы я попытался тебя обезоружить… Ты убил бы меня?
Я ответил. Не сразу. Вспомнилось, как прибежал домой, разрядил пистолет, лихорадочно, пока никого не было дома, почистил его, смазал, завернул в тряпицу, положил на место. Спохватился, что шомпол не убрал. Вернулся в прихожую, вставил шомпол в гнездо на пустой кобуре…

Лёва терпеливо ждал.

– Сейчас, спустя столько лет, я в этом уверен, не смог бы. А  тогда… Наверно, если бы ты сделал резкое движение… Да. Убил бы.

 – Но почему? Вера мне нравилась. Я уже говорил, хотел жениться… Или потому, что я… другой? Не ваш?

 – Не знаю. Но это – правда. И ещё. Если мне удастся что-то узнать про  портсигар, я тебе скажу. Ты ведь часто бываешь у Татоса?

И я ушёл. Прошло время. Через месяц-другой я наскрёб какие-то контакты, где можно было узнать историю портсигара. Пришёл к Татосу раз, ещё раз. Лёвы не было. Потом, после очередной командировки, не выдержал, спросил:

– Что-то Лёвы-гангстера не видно. Давно приходил?

Татос округлил глаза, зашептал:

– Алексей-джан, ты не знаешь, да? Тебя не было. Его нашли  в колодце для канализация. Убили и туда бросили.

…Потом один из наших ребят, имевший связи в милиции, узнал, что Лёву-гангстера застрелили из пистолета… «ТТ».

Показали мне и место, где его нашли. Колодец находился сразу за углом ресторана, где был проход в «комайги», парк имени 26 Бакинских комиссаров.
Сейчас, говорят, на том месте находится французское посольство.