БАМ 747 дней у сопки Соболиная часть шестая

Весною же нас ждало новоселье: казарму для нашей роты за зиму достроили, и мы перебрались туда из разных палаток, собравшись, наконец, под одной крышей. Я обращаю на это внимание не просто так: теперь мы будем видеть своего командира роты, правда, чаще по вечерам, и, что ещё правда, тем чаще, чем вечером он бывает нетрезв. Увы, но в батальоне ни для кого не секрет, что у старшего лейтенанта Бедикова закладывание за воротник стало нормой, в обычном дневном рабочем состоянии занятый ротными делами, вечером, в состоянии скучной праздности, он предпочитал приходить в роту к вечерней поверке и превращался из старшего лейтенанта в Жору Бедикова, который мог придраться к кому-то из солдат, стоящих в строю и желающих просто-напросто уснуть, даже если этого солдата днём он выделял за грамотно и толково сделанную работу. Уже не он, а пьяный кураж вдруг вылезал в нём с вопросами об уставе, с придирками о внешнем виде, и, того, кого хвалили днём, могли сейчас обматерить последними словами, в самом крайнем случае Жора мог отвесить и оплеуху. По большому счёту солдаты зла на него не держали – что возьмёшь с пьяного, но поверка могла растянуться из минутного мероприятия в получасовое, а то и больше и рота всё это время стояла по команде «смирно».
И так продолжалось до того вечера, когда, обходя казармы, к нам зашли комбат Савицкий с начальником штаба Ляховичем и тут сразу произошла заминка: дневального у тумбочки поразил буквально удар молнии. Нужно подавать команду «смирно», но рота уже стоит по команде «смирно», а с Бедиковым шутить на этот счёт опасно. Трудно представить какую титаническую работу произвёл в эти доли секунды мозг солдата, но, под напряженно-ожидающими взглядами начальства он выкрикнул: «рота, ещё смирнее!» Савицкий с Ляховичем, выйдя на середину казармы, сразу всё поняли, молча прошли вдоль строя и, ничего не говоря, вышли. Бедиков сник, мы пошли по команде старшины роты спать, а через несколько дней из штаба бригады пришёл приказ о переводе старшего лейтенанта Бедикова заместителем командира роты в наш батальон, расквартированный на Воспорухане. 
Как и предполагалось вначале, весною я уже носил погоны младшего сержанта и у меня от случая к случаю стала появляться ещё одна несложная обязанность, тоже перешедшая ко мне вместе со словом «штабной». После того, как дневальные накроют столы, старшина роты, либо, в его отсутствие кто-то из взводных офицеров, а чаще кто-то из сержантов, выполнявших функции замкомвзводов, вели роту в столовую, где каждую из них на входе встречал дежурный по столовой, а среди них попадались, скажем так, излишне принципиальные офицеры или прапорщики, которые из-за неряшливого внешнего вида могли завернуть роту обратно, чтобы привести форму в порядок. Напомню, в этот момент я приписан к роте механизации, а это значит, что её костяк составляют бульдозеристы и экскаваторщики, и хотя в расположении части находятся лишь те, кто на ремонте или в наряде, основная масса и обедает прямо в карьерах или на трассе, но требовать, чтобы они пришли в столовую среди дня в начищенных бамовских валенках или без мазутных пятен на одежде, как-то, признаться, сложновато. Выход из этого неловкого положения просился сам собою, и вот уже старшина роты даже когда он на месте, осмотрев придирчиво строй перед тем, как идти на обед, просит: «Евгений, отведи роту в столовую! Дальше срабатывает всё тот же инстинкт самосохранения по принципу не буди лихо,  в виде наряда по части в праздничную ночь, пока оно тихо, и претензий к внешнему виду солдат, приведённых в столовую под моим командованием, у дежурного уже не возникает.
Правда, случаются дни, когда вместе с ним у входа в столовую стоит заместитель комбата по хозяйственной части, а это значит, что предстоит процедура изъятия ложек у тех, кто пришёл со своею, поскольку периодически он пополняет их запас для столовой, но, как правило, с течением времени это количество начинает сокращаться. А что делать: извечная солдатская привычка, хотя я отлично понимаю его и сам где-то на его стороне: вытащенная из-за голенища сапога ложка, да ещё и с выцарапанной надписью «ищи мясо!», и впрямь в нормальные санитарные рамки вписывается как-то уж совсем плохо, прямо никудышне.
  Но и в этой казарме мы, приписные к роте, жильцы временные: в одну линию со штабом практически в стык с территорией бригады строится казарма, в которую скоро переедет взвод подрывников, взвод охраны и то, что условно называют штабным взводом, где, понятно, нет по штату никакого командира, а значит отвечать за эту разношерстную компанию придётся именно мне, тоже по традиции, обеспечивая хотя бы то, чтобы практически все неуловимые люди из хозвзвода приходили к вечерней поверке, кроме тех, кто стопроцентно сейчас находится в наряде в столовой. Новоселье справил уже и штаб и у нас теперь там в распоряжении два помещения напротив кабинета начальника штаба, где в одном сидим мы втроём, а за стеной – машинистки. Они у нас тоже новенькие, одна из которых по своему поведению или повадкам незаметна, как мышь, вторая наоборот в центре внимания, но дело совсем не в том, что может подуматься первым делом: они обе замужем за офицерами, правда, супруг у второй откомандирован сейчас дальше по трассе в сторону Комсомольска на Амуре куда-то в район Березовой.
Приезжая на побывку, он рассказывает странные для нас вещи из которых выходит, что мы тут живём  в современном мире, а там сплошь и рядом деревни староверов, где при первом же появлении посторонних запираются все ворота, где с военными не разговаривают, где им даже воды попить не дадут, а, когда однажды солдаты в такой ситуации всё-таки набрали воды из колодца, в следующий приезд выяснилось, что старый колодец был засыпан, а вместо него вырыт новый.
Почему в мои воспоминания попросился образ машинистки, фигуры явно второстепенной? Дело не в какой-то выдающейся красоте. За этим её ценители по делу, а то и без дела, выискивая повод, а в этом качестве выступали многие офицеры и прапорщики, особенно, приехав с трассы, шли в технический отдел, где одной из чертёжниц и сметчиц работала Богуславская. Увы или к счастью, для кого как, но у неё уже был свой «рыцарь печального образа» в виде супруга, но я уже тогда искренне понимал, что влечёт сюда мужчин хотя бы под придуманным предлогом и только на одну минуту поскольку мне в течение дня в техотдел порою приходилось заглядывать и десять раз и всякий раз по делу: если у вас дома по имевшему места в те годы в деревнях обычаю на стене в большой раме с семейными фотографиями были вложены парочка фотографий итальянских киноактрис вроде Джины Лолобриджиды или Сильваны Помпанини, то, если бы не подпись внизу, вы могли бы их смело выдавать за фото Богуславской, подаренное вам на память.
 У машинистки для создания собственного образа всё построено на походке: она, мне кажется, даже намеренно носила юбки или платья, резко сужающиеся книзу, ходила маленькими шажками, а руки при этом, повернутые пальцами наружу в виде расправленного веера, повторяли движение ног. Смысл и замысел этого кокетства был известен, похоже, только ей самой и не стану гадать знала она об этом или нет, но её приходы на работу и уходы неизменно сопровождались тем, что кто-то из молодых офицеров и прапорщиков сзади шёл какое-то время вдоль штаба, шутливо копируя её походку.
Вспомнить кокетливую машинистку есть и особый повод: на тот момент она была одним из хранителей маленькой штабной тайны. Наш кабинет и комнату машинисток соединяло окно в стене, через которое и полагалось передавать документы и вот однажды она выглянула из него и взглядом поманила меня к себе. Такая предосторожность оказалась оправданной. Дело в том, что недавно в наш батальон назначили нового главного инженера, к слову сказать выпускника военно-транспортной академии, и вот он-то и принёс в машбюро письмо, чтобы его отпечатали на фирменном бланке, а смутило машинистку в нём то, что слово «Кузьмич» он написал без мягкого знака, зато слово «специалист» с мягким знаком на конце. Делать было нечего, и я пошёл к начштаба. Ляхович, когда вник в суть наших сомнений, потёр лоб, задумался, а потом принял решение, которого мы и будем придерживаться впредь: исходим из того, что о проблеме знаем мы трое и все трое храним на этот счёт молчание, но также негласно все документы от инженера печатает только Локтионова, предварительно, если в этом будет необходимость, вместе со мной исправляя грамматические ошибки, если таковые окажутся. К сожалению, они встречались, правда, к счастью, редко.
Там же в технической службе служил офицер из числа двухгодичников, которого именно по этой причине знал весь офицерский состав батальона. Обычное дело – дежурный по части. Наряд не самый любимый, но и не самый обременительный. И если, к примеру, в дежурной части звонил телефон, а дежурным был, скажем, уже упоминавшийся мною Балановский, то, отвечая на звонок, он чаще всего делал это коротко: «Дежурный старший лейтенант Балановский», а уже потом ориентировался на то, кто и зачем звонит. А звонить могли по сто раз на дню. В нашем же случае, сколько бы раз и кто ни позвонил, ответ был всегда один: «Дежурный по войсковой части 36273 (всё это проговаривается словами) старший лейтенант-инженер Кучеров слушает вас!» Офицерский быт он тоже где-то в мелочах начинает надоедать и нужна хоть маленькая развязка. Потом, в конце, дослуживая свой срок в четвёртой роте, я сам не раз оказывался свидетелем того, как, стоило кому-то из офицеров, вернувшись из штаба, бросить в канцелярии роты между делом: «Сегодня Кучеров дежурит…», как кто-то из присутствующих возьмёт, да и покрутит ручку телефона только для того, чтобы услышать полную версию приветствия и спросить что-то ни к чему не обязывающее, вроде «замполит на месте?»
Но, конечно же, движущей силой и лицом всей команды технарей был зампотех батальона капитан Луценко. Даже сейчас, если мне приходит желание вызвать в памяти те годы, то первое, что приходит в связи с ним – это обычная картинка солнечного летнего полдня, когда Луценко вместе с сослуживцами выходит из офицерской столовой, привычным жестом поправляет портупею, потом достаёт папиросу, продувает, сминает, закуривает и, ковыряясь в зубах огрызком спички, произносит одну и ту же, ставшую привычной всем, фразу с характерным выговором: «Опьять мьясо, б…», добавляя к характеристике обеда слово в рифму из тех, что, вроде как, и  матерным не считается, поскольку просто обозначает женщину ну очень свободной профессии или экстравагантного образа жизни.
Но не тем он мною будь помянут. Чем дальше, тем больше отдаю ему должное, ведь в его руки, в руки зампотехов рот попадали вчерашние школьники, которые, во-первых, оказывались в совершенно непривычной для них среде обитания и не только потому, что это – армия, а прежде всего потому, что это – БАМ, а, во-вторых, абсолютное большинство из них и КрАЗ, и даже автозаправщик УРАЛ на гражданке вряд ли видело в глаза, поскольку первый, всё-таки, скорее карьерный советский самосвал, чем городской или деревенский транспорт. А тут, спустя месяц-другой нужно уже сначала в паре, а потом и самому, поскольку смен было две, дневная и ночная, садится за рычаги или за руль диковинной по тем порам техники: немецкие самосвалы Магирус, чей даже внешний вид по сравнению с КрАЗом был всё равно, что легковушка рядом с полуторкой; японские гидравлические экскаваторы марки Като, их же бульдозеры Камацу, имевшие автоматическую трансмиссию и реверсный ход, осуществлявшийся одним наклоном маленького рычажка; как всё американское, гигантские Катерпиллары и верх этого, так и хочется сказать,  вариант технического безобразия италоамериканские бульдозеры ФиатАллис, рядом с которыми человек выглядел просто мышкой, муравьем, их нож был выше человеческого роста, а ширина занимала всю проезжую часть дороги. Конечно, наши надёжные, хотя и громоздкие троссовые экскаваторы типа драглайн работали в карьерах наравне, но были, по единодушному признанию специалистов, слишком сложны в управлении, как и огромные тоже, уже по советским меркам, бульдозеры Челябинского завода, имевшие также автоматическую трансмиссию и реверсный ход, но, надо честно признать, в удобстве пользования этими новшествами сильно уступали своим заграничным собратьям, да и электроника на них чаще выходила из строя. А поскольку всё работало, жило и двигалось вперёд и в летний зной, и в зимнюю стужу, то можно с уверенностью сказать, что Луценко и его помощники знали толк и в технике, и в психологии, и хлеб свой точно ели не даром, даже если снабжали его не всегда литературными присказками.
Уж, коли я вспомнил, точнее, оживил в памяти почти живописную картину выхода из офицерской столовой моих геров, то рядом с Луценко в этот миг вполне мог стоять другой заместитель нашего комбата, уже по хозяйственной части, капитан Жаворонков. Если Луценко среднего роста и плотный в кости, то Жаворонков рядом с ним смотрелся на голову выше и на порядок тоньше. Суховатый и жилистый он в молодости занимался боксом и его любимым присловьем в общении со своей хозяйственной ордой, далеко не всегда отличавшейся дисциплиной, служило выражение: «Ты не смотри, что я худой и кашляю…», намекая на полученный в молодости разряд по боксу. Конечно, мозгом и мотором всего был комбат Савицкий, но, опять же с течением времени я всё отчетливее понимаю сколько усилий приходилось приложить им с Жаворонковым, чтобы всё сложное хозяйство батальона жило во вполне человеческих условиях в изначально полностью отсутствовавших, как таковых, в глухой тайге на вечной мерзлоте. Тем более, что в его «орде», как и полагается, служили редкие экземпляры и за первым из них ходить далеко нам не надо: офицеры вышли, а он так и остался там, в столовой…
Сама офицерская столовая – это лишь часть общего здания, но с отдельным входом, и, если у нас столы накрывали дневальные, то у них служила официантка и свой повар. Вот о нём-то и речь. Это была местная печальная знаменитость. Уж не знаю, каким образом в военкомате просмотрели совершенно очевидные вещи, поскольку даже внешний вид этого человека наталкивал на совершенно необходимые вопросы: маленького роста, почти сгорбленный, щупленький он выглядел куда старше своих лет, а всё по одной причине – он являлся одновременно наркоманом со стажем и при этом отличным поваром. Поскольку в армии, даже в «железнодорожном войске» или в хозяйстве Крюкова, о присутствии наркотиков и речи быть не могло, все знали, как он находит выход из положения: разбуженный ранним утром дневальным, он буквально брёл в столовую, брал пачку (говорили даже, что две) индийского чая со слоником, уединялся и заваривал персонально для себя что-то, что позволяло привести в порядок руки и встать к плите. И так изо дня в день до самого увольнения в запас. Остаётся только диву даваться на чём держалась жизнь в этом теле.
Впрочем, уникумы этим не исчерпывались. Сразу на въезде в городок располагалась заправка и топливохранилище, обслуживал которое на тот момент солдат-срочник родом из Белоруссии. И со временем стали замечать, что он, вроде и не пьян, и запаха нет, но как-то сам по себе, что ли. Верёвочка вилась недолго и конец её нашёл всё тот же Жаворонков, а оказалось, что весь фокус заключается в том, что, поскольку семь месяцев в году, как минимум, вся техника работала на арктической солярке, в составе которой две трети – это керосин, и только остальное – дизтопливо, заправщик приспособился в определённых пропорциях смешивать её с бензином, подогревать эту смесь, а потом нюхать пары и находить в этом удовольствие, что, судя по его внешнему виду, у него получалось. Жаворонков был в гневе, но не долго и даже менять его на другого заправщика не стал, а в ответ на чью-то реплику так же репликой ответил: «Он же не ворует и не продаёт, а дураков и в церкви бьют: нравится – пусть травится!»
Первым общим зданием, построенным по всё тому же «сборно-щелевому» методу, служила как раз столовая. Подтверждение несовершенству, увы, собранных щитов, причём живое, проживало на правах, скорее хозяина, чем гостя, в здании штаба, где дежурные телефонисты вечером, когда основной шум стихал и оставались только наряд и часовой у знамени, стучали по трубе отопления и на этот звук прибегала здоровая крыса, а, поужинав, укладывалась спать на аккумуляторе и так до утра. Из-за того, что двери, впускавшие и выпускавшие большие группы людей, а также сквозняки от практически не закрывавшейся двери в пищеблок, отопление внутри чувствовалось, особенно, когда морозы заваливал за сорок, за полтинник, честно говоря, не очень. В такие дни за время, что проходило после того, как дневальные накрыли столы и пришла очередная рота, чай, пока ели первое и второе, успевал остыть, а компот так и вовсе охладиться. Что уж говорить о той роте, что заходила на обед последней.
  Было бы неправильным обойти вниманием наш повседневный рацион, ибо, надо отдать должное, нормы питания учитывали очень многие факторы и с ними можно было ожидать и требовать хорошей работы на трассе. Обязательная каша утром, куда не забывали положить масло, при этом повара готовили её так, что даже нелюбимая дома перловка, или «шрапнель» съедалась за милую душу, не в почёте оставалась разве что пшенная, переименованная для такого случая в «кирзуху». Обязательное второе подавалось и на ужин, где кроме каш, и утром также, могли чередоваться макароны и картофельное пюре. О последнем придётся сказать несколько слов особо, поскольку, пока его готовили из обычной картошки, всё шло тоже обычно, но, когда наступал момент, что картофель оставался только для первых блюд, на гарнир шла сухая картошка, или порошок из неё, и вот тут у поваров что-то не ладилось и вместо пюре получалась какая-то размазня. И не очень спасало то, что к этому шло какое-то мясное блюдо, иногда рыбное, хотя отваренная треска, или консервы шли чаще, как дополнение к какой-то из каш. Борщ ли, суп, да, впрочем, любое первое блюдо выходило всегда и густым, и наваристым, так что та самая старинная солдатская шутка, когда на черенке ложки выцарапывали «ищи мясо» выглядела здесь явно не уместной – мясо попадалось и без этих дешёвых фокусов. А ещё утром и вечером неизменно сладкий чай, а иногда и какао, к которому по праздникам вместо белого хлеба давали печенье или вафли, а на обед каждый день компот и плававшего в нём изюма тоже хватало на всех. И неизменно, и неукоснительно каждое утро тридцать граммов сливочного масла каждому. А для тех, кто работал в ночную смену, ещё и готовили дополнительное питание, в роли которого чаще всего выступала гречка с тушёнкой и тот же неизменный чай.
 Совсем особо придётся остановиться на хлебе, поскольку он нёс в себе и радость, и разочарование одновременно. Пекарня общая на весь гарнизон, да и будь она отдельной, это, вероятно, мало изменило бы суть дела. Каждый раз, приходя в столовую, мы заставали одну и ту же картину: добрый ломоть чёрного и белого хлеба на каждого, но дальше начиналось то самое «но». Если белый хлеб удавался пекарям на славу, его можно было продавать, как сдобу, воздушный, ароматный утром с тридцатью граммами превосходного по качеству исландского сливочного масла он становился чуть ли не пирожным. А вот чёрный, чёрный каждый день напоминавший кирпич, пережжённый в печи, но при этом оставшийся сырым внутри, а от того и размером напоминавший плоско положенный кирпич, съедался только потому, что каждый понимал – это необходимо. Эта разница с выпеканием белого и чёрного хлеба знакома многим, кто пытался это делать в домашних условиях, но здесь это была какая-то абсолютная разница.
Получая продукты из месячного продовольственного пайка для своих отцов-командиров, я навещал и ещё два рядом стоящих объекта: ледник и овощехранилище. В последнем хранились, кроме овощей, также разного рода консервы, а ещё стояли бочки с норвежской сельдью. С нею у меня выстроились особые отношения, признаюсь, я любил её с детства, даже ту, ржавую, в сельском магазине, а здесь иногда, чтобы побаловать себя, я заходил к хлеборезу, брал кусок хлеба, шёл в овощехранилище, кладовщик выбирал тушку пожирнее, утроившись на крышке соседней бочки и подложив картонку, я очищал селёдку, головку лука и устраивал пиршество. Но я увлёкся опять так, что даже потекли слюнки, и отвлекся, а пора перемещаться в ледник, который, с учётом вечной мерзлоты и возможностью зимою наморозить любое количество льда без особых усилий, представлял собою хитрую сеть подземных кладовых, где хранились все скоропортящиеся продукты, и где, в числе прочего, висели туши французской оленины, кстати, тоже, в определенные дни, попадавшие в наш котёл.
Кормить каждый день полтысячи человек как ни старайся, а без отходов, в том числе и со стола, не обойтись, и здесь котелок, который наполняли для Ярого в бытность в батальоне его хозяина, был не то, что каплей в море, а песчинкой во вселенной. А потому, едва освоившись на новом месте, Жаворонков начал строить свинарник, и, подросшие к своему сроку свиньи шли на забой, а мясо тоже в общий котёл, напоминая, особенно сельским парням, дни, проведённые дома, но аналогичные этим, когда на столе появлялась свежатина. Прошёл первый год, жизнь у Соболиной как-то более-менее устаканилась, вошла в своё русло, вместе с жёнами у многих в семьях здесь же жили дети, особенно дошкольного возраста, появлялись на свет и те, у кого местом рождения уже будет стоять станция Алонка, и неугомонный Жаворонков завёл коров, невесть откуда добывая сено для них, и, кроме свинарей, кто-то из солдат переквалифицировался в дояров, а когда семьи не разбирали весь надой, молоко тоже шло на наш стол.
И вот теперь можно легче представить вечерние заботы мои уже в качестве заместителя командира условного штабного взвода. Надо было, чтобы из своих закутков к вечерней поверке собрались кладовщики, повара, кочегары, водовоз, заправщик, банщики, дояры и свинари. Последних была даже немного жаль, их как бы сторонились, поскольку, в отличие от тех же бульдозеристов, пропахших мазутом, но запах от которых воспринимался как родной, мужской, свинари, хотя и переодевались перед тем, как идти в столовую или на вечернюю поверку, но душа в свинарнике уж понятно не было, а специфический запах от постоянного соседства с хрюшками практически полностью на истребим. Утром всё повторялось в обратной последовательности, и дневальный первыми будил поваров, которым предстояло готовить обед, а возвращались те, кто занимался завтраком, с первыми петухами уходил в свой закуток в столовой и хлеборез, которому в оставшееся время предстояло нарезать не только хлеб на всю ораву, но и по тридцать граммов масла на каждого.
Я написал «хлеборез» и вспомнилась глупая, но показательная армейская история. Как-то я забрёл в его закуток с полками для хлеба вдоль стен до самого потолка, а он как раз резал  масло и мы разговорились под его механическую работу о том, о сём, о доме, в том числе и о масле, благо он, будучи москвичём, вспоминал одно, а я другое – деревенское, где масло начинается не с магазинной полки, а ещё с пастбища, с травы, которую ест бурёнка. Его вопрос возник, как это бывает, ниоткуда.
- А ты без хлеба смог бы съесть масло?
- Да! А что тут такого!
-  А сколько?
- Думаю, много.
- А полкило?
- Наверное, да.
И родилась глупая, конечно же, мальчишеская идея: нам захотелось конфет, «Белочки» из нашего магазина, которую мы могли купить и сами, целый килограмм, но на спор, что я съем ложкой полкило масла без хлеба, без соли, без чего бы то ни было, а проигравший покупает килограмм конфет, а для этого хлеборез начал экономить масло в том смысле, что, если каждому из пятисот человек отрезать по двадцать девять граммов вместо тридцати, то получаются те самые полкило. А потом забросили клич молодым солдатам из нового пополнения и нашёлся готовый поспорить, и мы устроили этот дурацкий турнир. Первые триста граммов ушли легко, потом наступило насыщение, потом, наверное, открылось, как говорится, второе дыхание, а когда полкилограмма масло было съедено и понурый, но изумлённый солдат пошёл в соседнее здание за конфетами, наша глупость превзошла нас самих: было решено установить рекорд уже для себя. Хлеборез, кстати, мой тёзка, теперь уже взвешивал масло небольшим порциями, но на 625 граммах я сказал: «Всё! Больше не могу!» На моё счастье, всё обошлось, хотя, думаю, для моей печени это был худший день в её жизни, а два следующих дня я ходил в столовую только для того, чтобы пить чай – есть не хотелось ни под каким соусом. Забегая вперёд, отвращения к маслу это не сформировало, но и большой любви уже не стало, так – полезный продукт и не более.
Все разрозненные мысли о батальонном хозяйстве, так или иначе, косвенно или напрямую, связанные с едой, я бы подытожил одной, но капитальной мыслью: при всей его видимой примитивности, а где-то и убогости, без надзора, подчас, излишне кичащихся своими полномочиями сотрудников санэпидстанций, за два года у нас не случилось ни одного, даже единичного, случая пищевых отравлений, - а это дорогого стоит.