Мой дзен. Из воспоминаний

Дзен — это невозмутимость духа, глубокое сосредоточение, стремление к просветлению через состояние покоя здесь и сейчас. Много раз в моей жизни мне говорили: "Спокойная, как буддийский монах — конечно, тебе-то, что?! Тебе всё по фигу!" или с восхищением "Как ты можешь оставаться такой спокойной?! Я себе все нервы истреплю, а с тебя, как с гуся — вода. Круто, наверно!"

И я не понимала ни тех, ни других, потому что внутренне переживала, вроде, не меньше, просто внешне была более сдержанной. А во многих случаях мне реально было всё равно. Нет, ну, а смысл рвать на себе волосы? Слезами делу не поможешь, только злорадствующих позабавишь... Я не думала, за счёт чего держится моя невозмутимость. Я и не пыталась этого объяснить, меня раздражали подобные разговоры. И только сейчас, пройдя определённый путь, я могу размышлять об этом. И тема актуальная, так как слёзные обиды и скандальность — обратная сторона той же медали. Я думала, крепость духа закаляется в неурядицах, и я закалённая, вот и всё, но это не так. Это был период молчаливой, никому не понятной, истерики, в которой слёзы замерзают, поэтому их нет.

Я не одна такая. Многие люди прячут дух и принимают невозмутимый вид, слывя мудрецами или холодными неприступными айсбергами. Так ли им хорошо и спокойно, несмотря ни на что? Есть ли в их невозмутимости то самое просветление?

Чаще всего, эти люди лишь когда-то заморозили свои чувства.

~Разве это не одно и то же?

Нет, это не более, чем святость в глухом строгом монастыре.

~Но для жизни в современном мире — такая заморозка, вполне себе, повод для зависти. Вон, только новости открой — кругом террористы, живодёры, мошенники... Дома тоже — то долги, то сломалось, то заболел кто... А этот — бровью не ведёт: "Надо — сделаем. Не сделаем, значит, не надо" И никакой нервотрёпки!

Конечно, человек живой и чувствующий — тот же грешник, подверженный искушению в миру. Легко винить его в слабости, и осуждать за импульсивность, но легче ли жить, не вовлекаясь в течение событий, в бытность близких, в перемены вокруг? Визуально — легче, об этом и говорят, этому и завидуют, но по факту, ты остаёшься один, даже в толпе, даже в семье, среди, казалось бы, близких.

~Сила духа это и предполагает, разве не так? Не навязываться и не привязываться... Никто ж его не выгоняет, не игнорирует. Его любят. А то, что он такой... обособленный — так это его собственное одиночество. Внутреннее. За счёт него, наверно, и держится его спокойствие. Чем не просветление?

Одиночество бывает разным.

С одной стороны, человек — стадное животное, социально зависимое, и в одиночестве ему морально тяжело. С другой стороны, только в одиночестве можно увидеть себя настоящего, познакомиться со своими слабостями, найти приоритеты. Это та ещё эмоциональная болтанка, и до душевного спокойствия в ней далеко. Именно поэтому дзен находят не сразу.

Не знающий своего духа не усмирит его, не успокоит.

Можно заковать свою душу в страх, презрение, уныние или озлобленность, а телом следовать ряду строгих правил и традиций, и это станет стилем жизни, но не приблизит того покоя, о котором так много говорят. Человек, заморозивший свои чувства, спрятал их, а не познал. Эта ледяная корка на душе бывает разной: кто-то промёрз насквозь, и кажется таким вот стоиком, которому любые беды по плечу — он невозмутим, а кого-то едва заденут, и тонкая корочка льда начинает опасно хрустеть, триггеря человека, вызывая в нём волну панического страха, и как следствие — гнев, обиду, слёзы, крик. Реакция полностью противоположная, а проблема — одна: неумение проживать свои чувства, страх окружающих раздражителей, тотальное одиночество, когда никто не знает тебя настоящего, даже ты сам. И этот аргумент — "его же любят" — не аргумент вовсе, потому что сам человек не чувствует любви. Он подвержен привычкам, долгу, болезненной привязанности, различным страхам, но не любви, ведь она растапливает лёд, а это опасно.

Наверно, поэтому так ценна настоящая дружба, без страсти, без вранья и попыток самоутвердиться за счёт друг друга: она не позволяет толще льда увеличиваться, наоборот, топит её каждым словом правды, каждой своей собственной сокровенной мыслью, случайно высказанной близким человеком. Действительно, близким. Тем, кто не зависит от тебя, но остаётся рядом, от кого не зависишь ты, но стремишься к общению. Иногда дружба рождается между людьми за один день, и сохраняется на всю жизнь, даже, если общение прекратилось. Она может быть выражена лишь однажды, в одном разговоре, оставив в душе тепло навсегда. И это тепло заставляет оживать все остальные чувства.

Предательство друга выжигает это тепло, и чувства замораживаются.
Но его ответственность лежит на нём за его поступок, а не за наши чувства. Наша душа — наша ответственность, и надо бы знать, что в ней лежит, где у неё болит, и в чём её потребность. Кому-то достаточно пары медитаций, чтобы почувствовать её живой, а кому-то не хватит и десятка лет, чтобы её разморозить. Разбить глыбу внутреннего льда разом можно, но это сравнимо с прекращением действия наркоза в разгаре операции — такую вивисекцию не каждый сможет пережить. И он уже не будет невозмутимым, как буддийский монах. И ему не будет по плечу любая беда. И он почувствует, что его любят, но сможет ли пережить эти чувства?

Невозмутимые стоики ничем не отличаются от истеричных холериков, только внешним проявлением, напускным, масочным. Я была такой в обеих крайностях. Сначала обо мне говорили, что я — рыцарь с каменным сердцем в железных доспехах, со стальными яицами, и всё могу решить, пережить, исправить; потом говорили, что я псих и истеричка, резкая, как понос, грубая, как наждачка, и навожу панику на ровном месте. А потом я научилась распознавать свои чувства, и понимать чувства окружающих, и обнаружила, что те, кто "любит меня любой" используют меня для закрытия собственных нужд, и им совершенно наплевать, что чувствую я, а это уже не любовь. Я никогда не переставала быть одна, я и сейчас одна, но это — разные одиночества.

Когда я оставалась одна в страхе, и училась прятать чувства, быть незаметной, чтобы быть в безопасности, я хотела выйти к людям за помощью, но боялась их. Не без причин, и именно эти причины — разной степени предательства от близких и далёких, многие годы учили прятаться и скрывать всё, что на душе. Толща льда росла незаметно. Это было давно, и стало привычкой.

Позже, я стремилась прочь от одиночества, хотела свою семью, рвалась быть нужной и полезной, но окружающие видели только моё стремление отдавать, и охотно брали. Взамен я получала слова о чём-то хорошем, похвалу, одобрение, и мне было этого достаточно. Я верила этим словам, и моя вера топила лёд. Я думала, что мы дружим, любим, и мои мысли топили лёд. Я мечтала, что у нас есть будущее, и мои мечты топили лёд.

И лёд таял. Это длилось долго, как зима, только годами — оттепели перемежались заморозками, ледяные дожди — капелями, но весна побеждала всё чаще. И я научилась различать сквозняк ледяного страха, сквозь неведанное ощущение тепла, и захотела разобраться, откуда дует. Не сразу, но я поняла, что всё это — ложь, так или иначе. Меня использовали, ради удовлетворения своих потребностей, не заботясь о потребностях моих. Меня ценили, как ценят хороший добротный топор, которым ещё много леса можно нарубить. Или дровишек поколоть, чтобы погреться у камина в хорошей компании, пока топорик в сарае постоит, помёрзнет. Его место там. Завтра он пригодится, завтра он — ух! — будет достоин похвалы, а сегодня всем нам надо отдохнуть, почитать, выпить, поговорить...

И я позволяла такое отношение к себе, сама. Я видела это, и понимала умом, но я ничего не чувствовала. Я и была добротным топором, рубящим лес по указке, лишь бы им было хорошо, потому что считала это правильным, стремилась быть полезной.

Но чувства проснулись, оттаяли, благодаря людям, незаинтересованным во мне. Людям, которые прошли через мою жизнь, лишь сказав пару добрых слов, но искренне. Людям, тепло камина которых не зависело от меня. Благодаря дружелюбным, честным и случайным, я начала чувствовать. Сначала это была буря, шквал — негативные чувства сильнее в моменте, и я даже пыталась закрыть "ящик Пандоры", перестать чувствовать, заморозить всё обратно, но у меня не получилось. Пришлось разбираться, искать источник ледяных сквозняков, выдувающих добро из моей души, не перекладывая ответственность на своих дровосеков, а рассуждая о себе, о своих побуждениях, о собственных мотивах и возможностях.

Потом буря утихла, оставив грязь прошлого: обиды на себя, жалости к себе, ощущение собственной глупости, наивности, недальновидности. И снова люди, случайные и добрые, пробегающие в буднях наискосок, занятые своими делами, согревали мою душу принятием и улыбкой. И я начала видеть среди них тех, кто тоже нуждается в принятии и улыбке, в ненавязчивом дружелюбии, и поняла, что могу быть такой. Новые знакомства, новые отношения, новые люди, и моё новое стремление быть полезной — для себя, без ущерба, в мелочах — стали новым южным ветром, который высушил грязь в моей душе, не оставив там холодных углов.

Теперь я умею чувствовать. Я жива. Чтобы понять это, мне больше не нужно стоять на грани жизни и смерти, мне больше не нужны страсти и бури, я чувствую любовь. Чувствую, когда кто-то любит меня, чувствую, что люблю сама: этих людей, этот мир, эти перемены и новые возможности. Я одна, но мне тепло и уютно. И никто не видит во мне рыцаря со стальными яицами и забралом — во мне видят сильную личность с юмором, и дарят тепло своих душ, которое я, теперь, умею принимать.

Здесь и сейчас, без лишних размышлений, я чувствую гармонию с окружающим миром и людьми. Лишние уходят сами, или я их обхожу за версту, но уже без страха или ненависти, а просто потому, что они лишние. Мне это не нужно, спасибо, до свидания. Вот мой дзен.

Да, бывают ситуации, когда надо действовать быстро и решительно, но я же помню, какой я хороший добротный топор. Только теперь я рублю, когда я считаю это нужным. Мне нет нужды стоять в сарае — у меня есть свой камин. Мне больше не больно, не страшно, не обидно: я решаю, что чувствовать, я управляю своими эмоциями и разумом. В этом моя свобода.

Я вижу замороженных людей, и помню — это тоже я. Я вижу людей, чувства которых близки к оголению, чья ледяная корка хрустит на каждый взгляд, они цепляются к любому слову, они — на грани, и я помню — это тоже я. Я вижу тех, чьи улыбки фальшивы, а жажда не помешать, быть полезным, всё сделать самому, или  не делать вовсе, чтобы не испортить — и это я. И надменные, презрительные лица, всем своим видом создающие дистанцию, между собой и всеми незнакомыми или неугодными — это тоже я. И все они — это я, на разных стадиях замороженности, чувствительности и страха. И я прощаю себя за это, как приходится простить себе понос и рвоту, при отравлении: да, стыдно, неловко, невовремя, но ничего не поделаешь, на этой стадии болезни иначе — никак.

Достигла ли я своего просветления? Я не знаю. И мне всё равно, потому что это уже неважно. Я достигла главного: каждый день, каждую минуту своей жизни я испытываю интерес и благодарность, не навязываясь и не привязываясь, и ощущая полноту жизни, её смысл и силу. Кончились ли проблемы? Нет. Стала ли я богаче? Нет. Завела ли я толпу друзей или нашла любовь всей жизни? Нет. Но я больше не боюсь проблем, и учусь их решать. Я обрела уверенность и радость. Я не боюсь людей, могу общаться с ними, находя общение интересным, и легко расстаюсь с ними, даже, если они мне приятны, и даже, если им приятна я. Я не пытаюсь ни за кем бежать или от кого-то спрятаться. Не пытаюсь разгонять тучи над головой, и прощаю себя за нелюбовь к холодным дождикам, умея сохнуть и греться. Я одна, но это одиночество совсем другого качества.

Я не знаю, что будет дальше, но мне бы хотелось каждому человеку в этом мире показать, что радость есть. И верность, и дружба, и любовь. Не нужно ждать от них слишком много, даже даря их кому-то. Вообще, не нужно ждать. Нужно жить и искать свой дзен — если и не найдёшь, то многое узнаешь в процессе. Познакомишься с собой. Отыщешь свои собственные ресурсы, которыми пользуются все, кому не лень. Освоишь их. Построишь свой камин, и будешь греться... А я буду верить, что всё у тебя получится, ведь, возможно, ты — это тоже я. *