Глава 6. Новый объект обслуживания

 
       Из отпуска возвращаюсь в середине июля, встретив перед этим совершенно случайно своего близкого друга по учебе в горном техникуме Сашу Бондаренко.
       В то время он работает водителем у директора шахты им. Чеснокова и заочно учится в Стахановском горном институте. Не думали мы тогда, что впоследствии наши пути на многие годы вновь тесно сойдутся.
       В Заполярье уже чувствуется дыхание осени, хотя погода еще солнечная.         
       Сразу же после возвращения из отпуска, по указанию руководства  Особого отдела   флотилии,  я дополнительно принял в оперативное обслуживание вспомогательные службы штаба 31 дивизии АПЛ. Вместе со штабом, они располагались на плавказарме финской постройки, или как у нас говорили ПКЗ, отшвартованной в заливе  неподалеку от  флотилийского отдела.
       Курировал штаб непосредственно  Лисицын.
       Мне же поручалась оперативная работа в «низах», с многочисленной обслугой, состоявшей из офицеров, мичманов и матросов.
       Начинать ее пришлось с нуля, поскольку  там, как говорят, «конь не валялся».  Почему наш прежний начальник, многоопытный и дотошный. Касаткин  оставил без внимания всю эту штабную «вольницу» было непонятно. Как известно, лакеи и горничные, знают все то, что знают и их патроны, а порой и больше. То же самое и в военной системе.
       Ознакомившись с делами личного состава ПКЗ, решаю не откладывать все в «долгий ящик » и немедленно побывать на объекте.
       Работа у нас была организована так, что день отводился для встреч с помощниками, а вечер для документирования и анализа полученной информации.
Поэтому только выполнив все эти процедуры, примерно в ноль часов, нацепив на рукав кителя сине-белую повязку «РЦЫ», я нагрянул на ПКЗ, в помещения нижних чинов штаба.
      Там  царствовали Содом и Гоморра. Вахтенный на нижних палубах отсутствовал. Каюты командира и дежурного   помощника   заперты, и из последней доносится  разухабистая песня про Мурку. По коридорам дефилируют полуодетые моряки в тапочках, отдельные их которых  явно навеселе. На меня ноль внимания. Захожу в кубрик. Там дым коромыслом.
      В дальнем углу, у иллюминаторов, группа полуголых моряков покрытых татуировками, с хохотом и матерками  сражается в   «козла», с грохотом всаживая костяшки домино в пластик стола.  На переднем плане, удобно возлежа на койках,  несколько мордастых старшин, один из которых с повязкой  вахтенного на рукаве форменки,  покуривая, внимательно слушают декламацию стоящего посреди кубрика на «банке»   рослого    матроса с фингалом под глазом, явно первогодка.
      Держа руки по швам и опустив голову, он мрачно изрекает, сколько осталось до дембеля славному старшине 1 статьи Сайкину.
      Эта картина мне знакома  по срочной службе в подплаве на этой же базе, но молодых на тумбочку у нас не ставили. Да и «годковщины», как таковой, в то время  на лодках  не было. Подхожу к мученику на банке, становлюсь рядом. 
      Старшина с повязкой на рукаве нехотя поднимается с койки.  Остальные неспешно прячут дымящиеся сигареты, гитарист сбавляет ритм, но продолжает бренчать. Несколько секунд смотрим друг на друга. В кубрике постепенно устанавливается тишина.
      -Дай! - протягиваю руку к музыканту. Гитара явная дешевка стоимостью в девять рублей, оклеена полуголыми девками. Швыряю ее за себя, в коридор.   Инструмент   летит по линолеуму палубы и издает первый чистый аккорд, врезавшись в дверь каюты дежурного.
      Одновременно    рявкаю - Команде  п-а-адъем! Построиться на среднем проходе! Время пошло!   
      Через пару минут  в шеренге передо мною стоят два десятка моряков.
На правом фланге все бодрствовавшие  -  это старослужащие, старшины и матросы, их человек  семь. Дальше отдыхавшие - это молодые, перепуганные  и ничего не понимающие.
      - Дневальный, ко мне! Этих,- указываю на годков, - переписать. Дежурного на выход. Вы-пал-нять!
      Мордоворот с повязкой начинает что-то нехотя черкать в замызганном журнале.
      - Товарищ  лейтенант, дежурный по команде, мичман Шилов, - вкрадчиво слышится из-за спины. Оборачиваюсь. Передо мною пожилой коренастый «сундук» с широкими шевронами и звездами на рукавах габардинового кителя. На широкой  груди два ряда орденских планок и жетон « За дальний поход». Служака  на сильном «подогреве», но держится вполне устойчиво.
      -Вы из штаба дивизии? 
      -Берите выше,  флотилии, - так же вкрадчиво отвечаю я.
      -Прошу в каюту,- делает радушный жест.
      - С удовольствием, список этих героев резерва, - показываю старшине на годков,- занесешь через пять минут.
      В каюте дежурного явно пьянствовали, что следует из специфического запаха который не может перебить даже сильный сквозняк,  врывающийся в эту обитель через отдраенный иллюминатор. Присаживаемся за стол, на котором графин и несколько пустых стаканов. Беру один из них, нюхаю - пахнет спиртом. Мичман неуверенно ерзает  в кресле.
      - Так вы помдеж по флотилии?  Рад, очень рад!  Давненько к нам оттуда   не заглядывали. Мичман икает.
      - Знаю, давненько, только я не оттуда.
      -Из штаба тыла?! - оживляется ветеран и снова икает.
      -Почти. Я из Особого отдела. Ваш новый куратор...
      Челюсть  ветерана отвисает. Трясущейся рукою он пытается расстегнуть тугие крючки на вороте кителе. 
      Стук в дверь. На пороге  возникает старшина с бумажкой  в руке. Беру, читаю. В ней переписаны фамилии и должности годков. Почти все они вестовые и коки (по-местному гарсуны) из кают-компаний старшего и среднего офицерского состава штаба.
      -Заходи, -  приглашаю я. Постой пока. Ну, что будем делать, товарищ мичман? Этих в дисбат, - указываю на старшину,- вас на пенсион?
      Мичман  тяжело сопит, выпучив глаза. У него похоже начинается приступ астмы.
      -Не переборщить бы,- проносится в голове. Наливаю стакан воды, протягиваю ветерану. Он высыпает в пасть горсть каких-то таблеток и приходит в норму.
      - Пшел отсюда!- внезапно рявкает на застывшего столбом старшину. Тот пулей выскакивает за дверь.
      -Товарищ лейтенант, я ж оттрубил почти тридцать лет на флоте, из них половину на лодках.  Всегда был в хороших отношениях с вашими ребятами еще со времен СМЕРШа, и Мариоз Галимович меня знает. Может, пожалеете старика?
      Я это отлично знаю. По характеристике Габидулина мичман, в прошлом лодочник, действительно прекрасный специалист, уважаемый человек, но в последнее время увлекся «зеленым змием», попал в опалу  и был списан на ПКЗ.
      -Ну что ж, Иван Семенович, будем считать эту тему закрытой.  К вам претензий у нас особых не будет. Но бардак в команде, а тем более «годковщину»,  пора кончать. Завтра всех этих героев, - показываю на бумажку,- после завтрака к Чичкареву на губу, пусть даст им жизни. Решите?
      - Нет проблем,- веселеет мичман, тем более Мишка мне кореш. С командиром ПКЗ все утрясу.
      -Добро. Спать буду у вас. Каюту найдете?
      -А то, Галимыча каюта всегда готова. Сейчас бельишко сменим, и будь ласка.  Стучит в переборку. Как черт из табакерки появляется все тот же старшина.
      - Я мигом,- рокочет ветеран, и они исчезают. Через несколько минут   возвращается  с матросом, который быстро накрывает стол. На нем появляются истекающие соком котлеты и хлеб, масло, икра и окутанный душистым паром кофейник.   
      - Может по лампадке? – щелкает себя по горлу мичман. - Как-нибудь после, - сглатываю голодную слюну. На часах время перевалило далеко за полночь. С аппетитом едим. Прошу мичмана разбудить меня в шесть и сразу же пригнать всех годков и их жертву для беседы. Ухожу в каюту. Кругом тишина, все отдыхают и нам пора.
      Утром первым беседую с молодым. Парень этот с Западной Украины, явно не глуп и не робок, но рассказывать о вечернем происшествии и причинах появления «фонаря» под глазом   опасается.
      Приходится использовать весь арсенал знаний по психологии личности, плюс создать у пострадавшего уверенность, что в команде все будет представлено так, как  будто это информация  получена именно от «годков».
      Убедил. Предупреждаю, что для   пользы дела  буду на него орать. Делаю это, и выгоняю матроса из каюты. Больше для проформы, а также для ознакомления, беседую еще с несколькими членами команды.
      Теперь, имея относительно полную картину событий, выхожу к стоящим в коридоре  и слышавшим мой ор годкам. Они в шинелях, робах и сапогах -   экипированы для препровождения на губу. Сообщаю, что пока молодой не желает ничего писать о прошлой ночи. Однако дальнейший разговор  с ним впереди, после чего приглашаю самого унылого из них в каюту.
      Парень   подавлен. Сразу ставлю его перед выбором: только правда и «губа», или запирательство и «дисбат». Осознал. Заставляю подробно написать объяснение. Вызываю второго, третьего… Дознание закончено, проблем нет. И, главное, с людьми я немного познакомился, определился, кто есть кто. Это в нашем деле важно.
      Выхожу из каюты. В кубрике, перед строем моряков, раскачиваясь с пятки на носок и заложив руки за спину, здоровенный капитан-лейтенант громогласно рычит.
      - А кто из вас поднимет руку на молодого, так с поднятой рукой к прокурору и почапает. Поднял левую - пойдет с поднятой  левой рукой, поднял правую - с правой. Такое вам мое командирское слово!
      По дороге в отдел делаю крюк и навещаю моего старинного знакомого еще по срочной службе, начальника гарнизонной гауптвахты Михаила Ивановича Чичкарева. Теперь он уже старший прапорщик. 
      Это удивительный человек, о котором в гарнизоне, да и за его пределами, рассказывают всяческие байки, многие из которых правда. Короче, этот человек - ревностный почитатель Устава, созданный Творцом для надзора за его исполнением.
      О Чичкареве можно написать книгу не менее популярную, чем о Чонкине, с той лишь разницей, что  первый реальный флотский служака, а второй - плод больного воображения  писаки Войновича.
      Здание мрачной «губы» обнесено трехметровым глухим забором со спиралью Бруно на гребне и неизменной вышкой часового, на которой лет пять назад, приходилось бдеть и мне.
      На плацу «губы» Чичкарев, вприпрыжку бегает перед строем застывших у ограды злостных нарушителей дисциплины. Он распекает арестантов за вчерашнее воровство  продуктов и вина с баржи,  которая пришла из Североморска для разгрузки. 
      После серии красочных военно-морских эпитетов,    которыми прапорщик награждает разгильдяев, он передает их начальнику караула и приглашает меня в свой кабинет, где   чисто и казенно. Как всегда зимой, помимо парового, в нем налажено и печное отопление. В обшитой жестью голландке весело трещат дрова.
      Через несколько минут пьем дегтярно черный чай, с сушками и вспоминаем общих знакомых, побывавших в стенах гауптвахты. Прошу «достойно» принять завтра моих подопечных.
      -Понял, сам ими займусь  и покажу, что такое служба. Небо с овчинку покажется.
      - Ну, до встечи, Михаил Иванович,- жму его сухонькую руку.
      -Бывай лейтенант, если что, заскакивай. Вспомним старые дни. Что-то не так у нас пошло, замечаешь?
      -Да вроде нет.
      -Это плохо. А мы старики чуем. И Лева Матушкин и Василий Ефимович. Ну, да ладно, давай, езжай, не бредь душу.
      -На камбуз, - бросаю задремавшему в УАЗе водителю и через десять минут мы на месте. Обед в самом разгаре. 
      Водитель идет в матросский, а я в «греческий» зал  старшего офицерского состава. Там немноголюдно. Но наши - Габдулин, Гуменюк и Воронин на месте, допивают компот и о чем то весело травят. За столиками, кроме них, несколько командиров лодок со старпомами, два замполита и какой-то полковник в форме морской авиации.
      - Ха! Явление Христа народу,- бурчит Мариоз Галимыч. А тебя в отделе начальник обыскался, наверное, голову  оторвет.
      Гуменюк призывно машет рукой - появляется гарсун.
      -Быстро тащи лейтенанту поесть, давай, сынок, шустри. Через пару минут ем обжигающий  рассольник, затем  полтавскую котлету с чем - то. Все обильно запиваю  компотом  с несколькими пончиками. Коллеги молча наблюдают за мной.
      -Ну и здоров же ты пожрать,- смеется Толя Воронин.
      - Он и работать здоров,- парирует Габидулин.
      Через полчаса мы в отделе. Докладываю Лисицину о результатах.
Удовлетворительно попыхивая сигаретой, он внимательно перечитывает объяснения старшин и аккуратно укладывает их в папку.
      После этого звонит начальнику политотдела и договаривается о встрече.
      -Сейчас напустим туману по высшему разряду.
      Затем я докладываю о ночном вояже на ПКЗ и достигнутых результатах, а также высказываю предложения о дальнейших действиях, направленных на приискание помощников.
      -Разумно, разумно,- бормочет он.
      Забираю все бумаги и направляюсь в свой кабинет. В нем до синевы накурено и пряно пахнет цейлонским чаем.
      За двумя сдвинутыми столами  Габидулин,  Гуменюк,  Нечай и Дятчик   самозабвенно забивают морского козла. Если учесть, что самый молодой из них Нечай весит под центнер, а остальные несколько больше, можно представить, с какой силой они вбивают несчастные кости в крышки столов. Ветераны явно проигрывают и злятся – в этом случае им придется пролезть под столом, по крышке которого победители будут лупить кулаками. 
      При моем появлении они в один голос предлагают прекратить игру, поскольку мне нужно срочно «описываться». После недолгих препирательств, гости покидают кабинет. А мы открываем верхнюю фрамугу окна и проветриваем его. Столы водворяются на место, начинаем работать. Я быстренько исполняю на пишущей машинке все  необходимые  документы.
      Ровно в восемь вечера мы у адмирала. Василий Ефимович внимательно слушает Лисицина. 
      - А не зря оперативники прозвали тебя Ли-Си-Цин, поработали вы с Ковалевым за сутки неплохо. Разворошили этот гадючник в штабе, сейчас там политотдельцы шуруют. Давайте, не тяните с помощниками, задел есть. Жду оперативных результатов.
      Затем одеваемся и выходим на крыльцо. На улице снег и мороз, воздух неподвижен. Ночь стоит дивная. На небе ни облачка и внезапно  в его бездонной глубине со звоном вспыхивает северное сияние, рассыпавшееся на множество гирлянд, играющих всеми цветами радуги.
      - Красота-то какая, смотри!- толкает меня в бок начальник. Для него это сияние первое. Для меня - четвертое.  И привыкнуть к чуду природы невозможно. Его многократно пытались запечатлеть фото и кино репортеры, написать многие художники-пейзажисты. Не получилось. С относительным успехом отобразил это явление американец  Рокуэл Кент.
      В помещении отдела слышится команда - смирр-на!
      На крыльцо неспешно выходит адмирал в распахнутой шинели, в сопровождении дежурного капитан-лейтенанта Саши Лазебного. Тот в щегольской мичманке с шитым крабом, отлично подогнанном  кителе с белоснежным подворотничком. У бедра болтается ПМ во флотской кобуре.
      - В нашей команде охраны, - вещает адмирал, - с обогревателями такое творят, что московский институт слабых и сильных токов, додуматься не может. Мне кажется, дай им в руки серп и молот, они и из них сделают обогреватель. А посему, после отбоя навести их. Не дай Бог казарму    спалят.
      - Вы домой? - поворачивается Василий Ефимович к нам, - так поехали.
      Адмиральская «Волга» уже у подъезда, тихо  урчит движком.  Здоровенный Худяков с трудом усаживается на заднее сиденье. При его громадном росте, это довольно непростая процедура. Лисицын садится рядом. Я, по указанию адмирала, впереди.
      - Вообще-то, мужики, ходить надо побольше,- говорит он. - Для здоровья хорошо. Врачи рекомендуют. Вы спросите у меня, за сколько я добираюсь до 13 пирса? За 10 минут, вразвалочку, слегка посвистывая ... на машине.
      В полном молчании въезжаем в жилой сектор гарнизона.  Мы с Лисициным высаживаемся у ДОФа, адмирал следует к себе домой. -Утром можешь работать на ПКЗ, после обеда в отдел, я в гостиницу,- заявляет  начальник.
      - Может  зайдем ко мне, квартира пустая, жена на Большой земле. Ждем ребенка.
      - Ну что ж, пошли.
      Уже около 22 часов. Весело хрустит под ногами пахнущий антоновкой снег. Из окон и дверей ДОФа доносится веселая музыка и хохот. По  ярко освещенным улицам в центре, дефилирует флотская молодь с подругами - своими и чужими. Здесь же стайки детей, катающихся на санках с горок. Жизнь идет  своим ходом.
      На «вертолетке», в гастрономе, покупаем бутылку коньяка, ветчины, хлеба и копченого палтуса.   
      В моей квартире шеф впервые и удивляется   качеству ее отделки, а также теплым батареям.
      - Мне «партизаны» делают уже почти месяц и больше поломали, чем отремонтировали.  А у тебя кто делал?
      - Моряки с ОМИСа, только без специальной заявки, по ночам. Бригада называется «Ух». Нужно – дам координаты.               
      - Добро, давай поужинаем и покалякаем о делах наших скорбных,- смеется шеф.
-«Низы» на ПКЗ ты шуранул знатно. Теперь нужно активно поработать над тем, чем они дышат и о чем думают. В «верха» не лезь. Там я сам буду заниматься. Последний год ваш Касаткин там в основном коньяк попивал, а Галимыч тоже мечтал о переводе и эта ПКЗ с обслугой ему была до фени.   Василь Ефимыч, что-то чует там нехорошое. А он, как ты знаешь,  редко ошибается.
       Затем мы неспешно поужинали и завалились спать. Утром встали пораньше, попили лодочного кофейку под сигареты, и каждый двинул по своим делам. Шеф    в отдел, я на ПКЗ.
       Обстановка там, действительно напоминала, как накануне выразился Василий Ефимович, - «разворошенный гадючник».  В низах штаба дым коромыслом.   Все моют, драят и перетаскивают с место на место.
       Руководят мои знакомцы капитан-лейтенант,  и  ветеран сверхсрочной службы.  В данный момент он «разносит» стоящего перед ним молоденького мичмана:
       -   Отодрать всех девок по кубрикам   с мылом, а то личный состав ходит по ним и пиллерсы сбивает! Вы-пал-нять! В переводе на обычный язык это означало - снять все женские фотографии с переборок, чтобы они не возбуждали личный состав.
       Здороваемся, заходим в каюту.
       - Сколько вашим старшинам еще на губе припухать?
       - Трое суток.
       - Добро. Затем разжалуете их  до старших матросов.
       - Сделаем,- мрачно басит каплей. По нему видно, что с утра он получил серьезный разнос от   высокого начальства. Ну, да ничего, ему это на пользу.
       Захожу в отдел. В кабинете начальника как всегда, дым коромыслом. Он что-то внушает известному упрямцу Толе Воронину. Тот мрачно огрызается.
       -Ну, все Анатолий Иванович, давай делай, как приказано.
       -А ты садись, можешь курить, и мне, кстати, дай. Тоже, наверное, перейду на «Казбек», сигареты слабоваты. Рассказывай. Коротко докладываю об обстановке на ПКЗ.
       -На обеде был? 
       -Нет еще.
-На, поешь - протягивает сверток. Захожу в кабинет. Там один Гуменюк. На обогревателе парит чайник.
       -А где Галимыч?
       -В ОМИСе- контейнер выбивает в Обнинск. Ребята на объектах. Что там у тебя,- показывает на сверток.
      -Да вот, шеф дал, я на обед опоздал, а работать сегодня до полуночи. Разворачиваем  бумагу. В ней половина жареной курицы и пироги.
      -Рубанем!- радостно гудит Василий Игнатьевич.
      Из стола достает сахар, печенье и початый батон сервелата. Пока  накрываем стол, появляется запорошенный снегом Коля Матяев, тоже голодный как волк, с пакетом беляшей, и мы плотно закусываем.
      Уже  пять вечера. Пора двигать в поселок, заскочить домой - там снова что-то потекло в трубах, а затем на ПКЗ. Начинаю искать «оказию».
      Демонстрируя пачку «Опала», останавливаю КРАЗ, следующий из зоны «хитрой» сопки, доверху груженый породой. Замызганный  водитель стройбатовец доставляет меня почти до места, получив взамен желанную пачку...