Дом

В окно стучит звонкое ноябрьское солнце. Вижу, как верхушки деревьев насмешливо раскачиваются от порывов ветра. Лес рядом. Никогда не чувствовала себя грибником, не стремилась на поиски разноцветных шляпок ни в солнце, ни в дождь, ни в первый снег. Мне милее смотреть на игру светотеней в берёзовых листьях, слушать, как сосновые иголки падают на песок, а вдалеке звенят негромкие синичьи песенки. Живу неподалёку. Для прогулок удобно.
Так случилось: очень люблю новые дома и кварталы, в которых ещё никто не жил, не оставлял частички своей души, страсти и надежды. Всё только формируется . Плотные стены многоэтажек здесь тянутся к кудрявым елям и широколобым осинам. Так начинаются новые главы чьей-то судьбы, а границы города расширяются. Никогда не знаешь доподлинно, построят ли дорогу или школу, которых все ждут. Починят ли сгубленную ветром телевышку, али как. Ждёшь. В этом ожидании присутствует детская вера в чудо и волшебство. Встречаешься с внутренним ребёнком. Ветки шевелятся, лоси выходят на проезжую часть, мальчишки бросают в белок чипсы, а ты на всё это смотришь с седьмого этажа.
Такая любовь к вновь построенным районам пришла ко мне из детства.
Я выросла в месте, совершенно противоположном лесным чащам и птичьим трелям.
Оно называется так - дом политкаторжан. Между прочим, эти слова можно прочитать на стене, когда подходишь к огромным чёрным воротам, которым нынче можно позвонить. И тогда их створки от звонка начинают со зловещим скрипом медленно открываться. Стоит этот дом - комунна в самом сердце Петербурга, на самой первой площади. Где когда-то при Петре - батюшке были и первые казни, и первые праздники, и первый трактир, и первый Сенат. Там, где, как гласит легенда , из Троицкой церкви в начале восемнадцатого века навстречу звонарю выбежала кикимора, разбросав внутри всю утварь.
Но дом, где я родилась, появился позже кикиморы. Начали строить в 1929 году, дата есть на том фасаде, что обращен к Петропавловской крепости. Её шпиль отражается в окнах, сирень колышется внизу, около дорожек, посыпанных оранжевым гравием. Ежедневный полуденный выстрел утверждает существование нового дня. Захочешь, не пропустишь . На Петроградской каждому понятно выражение:" В выходные будем спать до пушки." Бастионы просматриваются плохо, но чувствуются хорошо .
Двести квартир для тех, кто прошёл царские тюрьмы и ссылки. Наша в том крыле, что вдоль Невы. Мои родственники приехали сюда уже после войны. История умалчивает, каким образом. Как - то сумели попасть в это место с видом на мосты и ограду Летнего сада. Говорят, один англичанин в незапамятные времена прибыл в наш город дождей и туманов на своей яхте, бросил якорь возле ограды, смотрел- смотрел на неё и решил на берег не выходить. Сказал, что самое прекрасное в жизни уже увидел. Юрий Фельтен старался не зря. Левый берег Невы двадцать пять лет был прекрасно виден с моего балкона. Дом, однако, совсем непрост. Что незамысловатое вообще может быть в Петербурге? Ничего. Всё с замыслом. Большие квартиры для элиты нового государства . На площади , с которой начинались преобразования царя - реформатора.
Общая столовая, общий солярий на крыше ( там сейчас проводят платные экскурсии, но крыша плохая, не соглашайтесь), детский сад, клуб. Коридорная система. Если кто-то идёт, шаги эхом разносятся по всем комнатам. Их не заглушить никакой дверью. Деревянные перекрытия. Звук по стенам проникает на два - три этажа. Когда соседи сверху приходят с работы, ты знаешь, можешь сверять часы. На всякий случай говоришь негромко. Бабушка всё детство произносила:" Тише, нас слышат". Я не понимала, кто. Рядом жила милая старушка, Анна Захаровна. Я её любила. На каждый праздник мы дарили ей по кусочку мыла. Думаю, у неё должна была храниться целая коллекция подобных даров. Однажды соседка пригласила меня на чай. Когда я вернулась, то дедушка спросил: " Ты там ничего лишнего не рассказывала? Не проговорилась, что у нас осетрина была на столе ко дню рождения? Будь осторожнее, муж нашей Аннушки много доносов написал". Из ста сорока семей дома в тридцатые годы двадцатого века сто тридцать были репрессированы. За ними приходили по ночам. Страх впитался в стены, в каждый кирпич, в каждую ступеньку серых лестниц, в лаковые поверхности перил и в натёртый мастикой паркет. Избавиться от него не помогало ничего: ни цветочные горшки с геранью, ни ковры в общих коридорах, ни вид на взмывающие вверх белыми ночами пролеты мостов , ни залпы праздничных салютов, озаряющих алыми россыпями черную невскую воду. Никогда мы нашей школьной компанией не сидели в моём дворе. В нём жила тревога. Нет. Настоящий ужас. Который не выветривался со временем. Балтийский ветер проигрывал на старте. Когда я возвращалась со школы, по двору пробегала так быстро, что, казалось, развиваю максимальную скорость на спор. В квартире было безопасно: бабушка с дедушкой так ладно жили, что этот лад давал ощущение всепоглощающего покоя.
Через некоторое время в дом переехали и мои родители. Им всё нравилось. Папа по утрам ходил по набережным в качестве зарядки. Мама смотрела, как тянутся через Кировский мост многочисленные демонстрации в праздничные дни и подкармливала чаек, которые прилетали на балкон. Пару лет её навещал гигантский альбатрос с размахом крыльев около метра. Мне он откровенно не нравился. Чувства наши были взаимны. Родительская квартира располагалась этажом выше, и внутри неё спокойствие отсутствовало. Я совершенно не могла оставаться там одна. Все стихи были об одном- о тоске. Постоянно хотелось уйти, а лучше уехать куда подальше. Было ощущение нависшей беды, огромной чужой боли.
Чего-то невозможно жуткого, что было до нас.
Часто по ночам, когда замирала дневная суета, я слышала тихие всхлипы и шаги в общем коридоре , которые останавливались около нашей двери. На это не могли повлиять ни папины шутки, ни мамины капустные котлетки, ни песни моих многочисленных друзей.
На своём веку (причем, уже в буквальном смысле слова) я повидала сотни гостиниц и домов. Нигде ничего подобного не чувствовала .
Отдельным штрихом к портрету был бесконечный ремонт. Бессчётное количество раз падали куски потолка . Однажды обрушение случилось в том месте, от которого я отошла за секунду до происшествия. В событии имелся очевидный плюс: школу можно было не пойти по причине близкого соприкосновения с миром иным и возникшего вследствие этого стресса.
Из труб то и дело вырывался газ. Мы открывали окна, вызывали аварийку и продолжали завтракать. Дело было привычное. Праздно шатающимся мышам тоже приходилось порой несладко . Неоднократно они были вынуждены скрываться от неожиданных протечек, сравнимых по силе с Ниагарским водопадом . Так мы понимали, что весна пришла, снег на крыше начинал таять.
Тазы на полу стояли с марта по май . Сам Тарковский позавидовал бы звучанию капель и палитре оттенков воды. И, знаете, что. Я дала себе слово. Не связываться, когда вырасту, со всей этой многослойностью. Она и так во мне.

Я тянусь к простоте. Это церкви. Любимые люди. Реки.
Парки. Хорошие книги. Пироги на столе.
Дом моего детства даёт мне силу, когда я проезжаю мимо и вспоминаю бабушку и дедушку. Наши прогулки у домика Петра, свежую булку Хала из Петровского гастронома и спуск к Неве там, где Петровскую набережную охраняют ши - цзы. Я под защитой своего прошлого. Но стремлюсь туда,где всё только построили, пахнет свежей краской, соседи круглосуточно орудуют перфоратором, а к парадным то и дело подъезжают машины с новой мебелью. В этом есть долгожданное спокойствие. И большая надежда на то, что стены моего нынешнего дома будут знать только смех детей, звон недавно купленных бокалов для дружеских встреч и аромат цветов, стоящих перед иконами.

Юлия Хаперская