Штрихи

Бегут весёлые пузырьки в бокале шампанского. Играют, переливаются в свете имперских хрустальных люстр Николаевского дворца. Парят над парадной лестницей белоснежные своды, созданные Штакеншнейдером. Здесь, на бывшей Благовещенской площади, образуют созвучие итальянский ренессанс фасадов и парадный двор, устроенный на французский манер. Этой мягкой осенью он наполнен цветами. Еще дрожат на ветру белые гортензии, ещё тянутся к темнеющему небу фиолетовые астры. Где-то рядом угадывается плеск волн серебряной Невы.
Со второго этажа смотрю на празднично одетую, богатую публику, благоухающую духами и туманами. Мы с подругой неслучайно оказались на этом показе мод. Нас пригласила моя дочка, которая занимается организацией процесса. Моя волевая девочка. Пятьдесят дизайнеров, триста моделей, сто сотрудников и пятьсот гостей - всё в её руках. Ощущаю, как волнуется этот океан созидания, творчества, блеска, зависти, денег, нужных встреч, неоконченных фраз, разлетающейся по залам музыки. Мелькают шляпки с вуалями, покачиваются в лучах софитов массивные бусины на глубоких декольте, струятся по коврам шифоновые шлейфы. Дворец наполнен светом, праздником, суетой и чувственностью.
Я пью. Мне, как матери организатора, наливают бесплатно. Какие-то молодые люди просят взять вино и для них, клянутся в вечной признательности, говорят что-то о моей красоте. Реагирую со сдержанным оптимизмом. И вспоминаю.
Вспоминаю время любви. Кажется, сейчас я могу обозначить лишь штрихи.
Мы так часто расставались. Это было естественно, даже закономерно. Птицы улетают на юг, листья падают на сырую землю, самолёты скользят по небу, оставляя белоснежный неровный след.
Два отшельника- кочевника не могут надолго соединяться. Слаще дороги нет ничего. Я искренне так считаю. Это самое большое удовольствие. А если ты отправляешься в путь один, то это наивысшее счастье. С очень редкими людьми могу разделить эту радость. С тобой могла. Мне несколько раз казалось, что это взаимно. Так или иначе, но после самого большого приближения, сплетения и проникновения обязательно наступал момент, когда хотелось разъединиться, расплестись и унестись. В сторону весны, как говорит моя подруга. То есть, куда-то туда, что находится очень далеко. В Петербурге весна всегда в некотором отдалении, на дистанции. За неясной линией горизонта. Но она возвращается, как известно. И спустя время, мы после отдельных друг от друга дней и даже месяцев, начинали движение навстречу. Гравитация вдруг начинала звучать в воздухе, в нотах песен из проезжающих машин, в гранитных глазах сфинксов, в орнаментах оград бесконечных мостов отражалась первой буквой твоего имени. Было понятно: дело идёт к встрече. Ретроградные планеты выстраивали маршруты, мистический город выходил на авансцену. Солнечные лучи начинали свой полонез на синей мозаике особняка Лейхтенбергского на Большой Зеленина. Там, напротив твоего дома. Таинственные силы варили зелье страсти, которое превращалось в порох. В каждом завывании балтийских бурь звучала предопределённость. Когда тебе исполнилось тридцать шесть, я посвятила тебе книгу стихотворений с незамысловатым названием " Тридцать шесть порывов ветра". На обложке была фотография, на которой ты стоишь у штурвала корабля и вглядываешься в какую-то прекрасную даль. В каждой строчке пульсировала нежность. Как и в каждом часе приближения. В один из дней Аннушка, наконец, разливала масло. Я видела, как ты проносишься мимо моей машины на своём автобусе. Именно там, в ту минуту, где я медленно поворачивала, параллельно крася ногти, разговаривая по телефону и слушая Высоцкого " Назад пятьсот, вперёд пятьсот. Я зла не помню, я опять его возьму..." У нас были повторяющиеся сценарии. Притяжение нарастало. Нужно было трижды увидеть тебя издалека, это был верный знак, что скоро ты окажешься в моей реальности. В нашей. Абсолютно неразделимой и единой. Дух Петроградской заведомо знал, когда дороги соединятся в одной точке так, чтобы можно было протянуть друг другу руки. И сказать :" Надо же,ничто не предвещало. " Да всё предвещало.
Помню, я поворачивала на Левашовский проспект, пропускала пешеходов. Ты переходил дорогу. Открыл дверь машины, уселся как ни в чем не бывало и сказал :" Поехали". И махнул рукой.. А между прочим, год прошёл без тебя. Было очевидно, куда мы едем. На самый живописный остров. Однажды ты спросил, есть ли у меня любимое место в этом городе. Я сказала:
" Да,на Крестовском ." Выяснилось, что у тебя тоже на Крестовском. А когда решили показать друг другу, где эти места, выясняли , что это один и тот же уголок. Я провела там детство. Это симпатичная лужайка у реки. До сих пор сохранились рядом, на старой детской площадке каменные фигуры слона и крокодила. Мы особенно полюбили слона. Несколько лет назад мне рассказали, что современные поэты собираются летом около крокодила и читают ему стихи. Это совершенно неудивительно. Уж очень романтическая там атмосфера.
Тогда мы поехали к слону. После года в разных мирах. Он нас ждал, по всей вероятности. Выглядел молодо, как и в прошлом веке, когда я девочкой забиралась к нему на спину. Слон смотрел на нас, глаза его блестели в вечернем сумраке.
С души падала железная сетка, казалось, я слышала её звон. А рядом снимали после реставрации строительные леса с темно- розовой дачи Белосельских - Белозерских, которую талантливый архитектор, Андрей Штакеншнейдер, построил для радости владельцев острова.

Юлия Хаперская