Мотокросс

Захолустное Курьяново. Какие-то пустыри и непонятные бетонные нагромождения, заполненные водой. Вроде бы очистительная станция. Соревнования по мотокроссу. Хмурая осень. Нас пригнали дежурить. Какой же это кайф. Ты вроде бы на работе, а вроде и ничего делать не надо. Ну, естественно, пока кто-нибудь себе не свернёт шею или лодыжку.

Наш белоснежный вагончик здоровья расположился ровно между стартом и финишем. Мы расположились в салоне и предаёмся сладостному безделью.

Слева от нас стартуют и уносятся вдаль чистенькие, яркие, разукрашенные как утка-мандаринка участники на своих огненных конях, а справа из этой же дали еле доползают рычащие и дымящие, неимоверные комки грязи. На каждого прикреплён номер, видимо, чтобы на финише не запутаться, какой комок победил.

Поначалу даже интересно, но потом нить теряется, и всё становится довольно однообразно. За бортом холодно и слякотно. Бррр…

В салоне пахнет кофе из термоса, спиртовыми салфетками и тем особым спокойствием, которое бывает только тогда, когда твоё присутствие — всего лишь формальность. Саня, развалившись на пассажирском сиденье, пялится в окно, расковыривая длинными пальцами кружечку от йогурта. На его лице — блаженная пустота.

— Смотри, Славян, хотел бы себе такой моцик?
— Ага. Куда только на нём ездить, у него и подворотников-то нет. Менты сразу отберут. Даже до работы не доедешь. Смотри, сейчас мелкие стартовать будут. Глянь, они, поди, и детский сад ещё не окончили. И мотоциклы у них прям игрушечки.
— Куда только смотрят мамашки, — заявляет хорошенькая Лилька, приютившаяся на боковом сиденье и тщательно протирающая спиртовой салфеткой изящные пальчики.
— Чего мамашки, они вон с папашами. Батянички откатались, теперь очередь молодых. А вон тот «тринадцатый», так и вообще с дедом приехал. — Я указываю зажжённой сигаретой в сторону облетевшего куста, рядом с которым фигура, облепленная глиной, даёт последние наставления юному гонщику.
— Скучные вы, — внезапно заявляет Лилька, наконец закончившая протирать последний коготок, вытягиваясь, как кошка, обеими ладонями к потолку и изящно выгибая спину.

Термос в руках водителя перестаёт наливать кофе в стаканчик, а недооткрытый йогурт Сани откладывается на торпеду. Их взгляды устремляются на точёную фигурку хорошенькой Лильки. На мгновенье воцаряется тишина. Потом водила делает многозначительное лицо и подмигивает доктору. Саня расплывается открытой улыбкой. Глаза светятся детским восторгом.

— Лиль, мне показалось, что у тебя одна грудь чуть больше другой. Тебе квалифицированная консультация не нужна? Хочешь, я пропальпирую? — говорит Санёк, напустив на себя фальшивую докторскую серьёзность. Глаза его при этом светятся, как два лазерных светодиода.
— Мозги себе пропальпируй, озабоченный, — Лилечка заливается румянцем и, замерев с выпрямленной спиной на краешке сиденья, прячет ладошки между коленками.

Водителя начинает трясти беззвучным смехом, в результате чего огненный кофе вместо стаканчика проливается на штаны. Он вскакивает, как ужаленный, и начинает танцевать джигу в ограниченном пространстве водительского места, пытаясь отлепить промокшую штанину от тела. Происходит яростное жестикулирование, в результате чего содержимое стаканчика и термоса тоже выплёскивается, и в одно мгновенье половина салона покрыта ровным слоем горячего липкого кофе.

— Браво, Славян! — провозглашает Саня, доставая спиртовые салфетки. — «Горячий танец водителя скорой помощи!» Это вас так в бригадирке учат? Я думал — только как соляру сливать незаметно. Вот, Лиль, видишь, как ты на мужиков действуешь.
Я наконец ставлю стакан с термосом на торпеду и пулей вылетаю на улицу отряхиваться.
— Сбежал от стыда, — подытоживает Саня.
— Два клоуна, — заявляет Лилька, и спина её становится ещё прямее. Как у отличницы. Из-под чёлки с напускным осуждением сияют лукавые лучики.

Отряхнувшись и отхохотавшись, несмотря на боль от ожога, возле машины, я возвращаюсь и начинаю вытирать последствия катастрофы.
— Слав, тебе квалифицированная помощь не нужна? — спрашивает лукавая Лилька, кивая в сторону Сани. — А то Саша тебе быстро там всё полечит.
— Угу, — многозначительно кивает Сашуша, отправив наконец здоровенную ложку йогурта в рот и сделав сострадательное лицо. — У меня и дефибриллятор есть, и клизменный набор.
— Спасибо, господа! Итак, уже хорошо получилось.

Я усаживаюсь на водительское место и осторожно пробую налить кофе второй раз. На какое-то время воцаряется тишина. Каждый замирает в своих мыслях.
— Ах, ну почему люди не летают, как птицы, — снова потягиваясь, патетически воздев две изящные ручки к салонному люку, зачем-то цитирует Островского Лилька. — Так бы взяла я и улетела от всей этой серости куда-нибудь на Бали.

Ложка с йогуртом на мгновение замирает. Взгляды опять устремляются на хорошенькую фигурку. Термос и полный стаканчик предусмотрительно ставятся на торпедо.
— Что значит «не летают»!? — вопрошает Саня. — Вчера вон у 17-й бригады пациент с последнего этажа улетел. Всего два раза чирикнул — и привет. Не на Бали, правда, но всё же. Или вон Славян, в конце смены, чтобы вызов не отхватить, по Волгоградке, знаешь, как летит!? И по встречке, и по клумбам. Сапсан отдыхает. Особенно если у корешей уже стакан налитый остывает. Правда, дядь Слав?
— Правда, мой золотой. Всё правда. Чистую истину глаголешь!
— А зачем это у 17-й бригады пациент улетел? Зачем он это сделал? — Лилька складывает ручки крендельком под грудью.
— Ну, как зачем? Чувство полёта его манило. Их вызвали родственники на угрозу суицида, вот они и припёрлись с чистой совестью. По протоколу они должны были дождаться спецбригаду… Они же не психиатричка.
— Ну и!?
— Чего «ну и». Парень такой убедительный был. Типа: «Ребят, да вы чего. Просто предки дуркуют». В общем, успокоил он их как-то. Они на себя психов вызвали на всякий случай да пошли. Из подъезда выходят, а он их уже внизу встречает.
— Кошмар. И чего теперь?
— Чего-чего. Теперь их расстреливают принародно. Сами же дураки. Нарушили протокол. Может, «Мама» отмажет.
— Может. Замнут как-нибудь.
— Это ладно, — начинается пинг-понг леденящими историями. — Вчера Сашка Никитин с вызова один приехал. Без докторов, — подхватывает эстафету водитель.
— Как это?
— А так. В поезде дальнего следования пассажиру плохо стало. Пока они там судили-рядили, он чуть ласты не склеил. Инсульт оказался. Остановились на Перерве, вызвали реанимацию. Постовая прискакала, пацаны пошли лечить. Ну, поезд же вечно ждать не может. Он и поехал. Никитос им ручкой помахал.
— И как же они?
— Как-как. Своим ходом. Чуть ли не из Рязани. С чемоданами.

В этот момент открывается дверь, дама средних лет, видимо дочка, подводит того самого деда, который внука провожал. Согнут крючком. Из-под шлема — рыжая борода.
— Братцы, вколите мне чего-нибудь. Спину прихватило.
— Ребят, полечите дедушку. У него вместо позвоночника там сплошные титановые вставки. А всё туда же. Совсем уже сбрендили со своими мотоциклами.
— Залезай, дед. Сейчас полечим, — оживляется Саня.
Лиля помогает дедуле забраться на носилки. Я допиваю очередной стакан кофе и выхожу подышать.

Осень. Снова осень. Уже зима на носу. Непонятно, куда же делись весна и лето. Несмотря на треск мотоциклетных двигателей, чувствуется леденящее спокойствие природы. Затишье перед зимой.

Потом слышно, что в салоне блымкает навигатор. Конец дежурства. Дед выбегает как новенький.

Мы отваливаем на подстанцию. В зеркале заднего вида пустырь с мотокроссом съёживается в грязное пятно, а потом и вовсе исчезает. Саня ковыряет в зубах зубочисткой, оставшейся от йогурта. Лилька собирает свои салфетки в один аккуратный комочек. На торпеде, где раньше стоял кофе, теперь лишь липкое пятно. Всё пришло в норму. Едем назад, в свою колею. Дежурство закончилось, а смена — нет. Но эти пару часов мы были почти как обычные люди. Почти.