Уничтожить, как класс...

В истории нашей страны в двадцатом веке было много периодов, часто в самое короткое время кардинально меняющих уклад и образ жизни людей. Вот возьмём конец двадцатых-начало тридцатых годов, когда в корне поменялась жизнь сельского жителя, крестьянина.  В предыдущем рассказе «НЭП – время крестьянской свободы» автор показал, как жила деревня в наших краях в двадцатые годы – относительно спокойно, тихо, более-менее обеспечено, не имея значительных противоречий ни с властью, ни в общественных отношениях. Всех всё устраивало. Кого не устраивало, уезжал в города – рабочие руки нужны были везде. Остальные же вели обычный крестьянский образ жизни – пахали и сеяли, выращивали хлеб и скотину, продавали излишки, благо это при НЭПе (в отличие от времён «военного коммунизма») только поощрялось, кое-кто объединялся в ТОЗы (товарищества по совместной обработке земли), выселялись вместе на новые земли, обустраивались там сообща, работали,  строили планы по увеличению своего небольшого коллективного производства. Другие, остававшиеся приверженцами традиционного единоличного хозяйства, жили по разному – кто победнее, кто побогаче, а кто и вообще развернулся на широкую ногу – прибрал к рукам наделы обедневших семей (за арендную плату, конечно), развел целые табуны скота, нанял работников, открыл торговлю, стал ссужать деньгами нуждающихся (за хороший процент) – слова «кулак», «мироед», «эксплуататор» снова зазвучали в деревне, подзабытые в эпоху «военного коммунизма» и раннего НЭПа. Но всё же такой эксплуатации, как в царское время, в советской деревне конца двадцатых годов не было. И таких «кулаков-мироедов», как в царское время - не было тоже, по крайней мере, в наших краях. Были разбогатевшие крестьяне, но большинство своё благосостояние заработало честным путём, эксплуатируя только самих себя да членов своих семей, работая от зари до зари. Работали, радовались хорошему урожаю, считали каждую копейку, заводили год от года хоть на одного теленка-поросенка, но больше, мечтали об еще одном коне (а лучше двух), о конной косилке, жатке-лобогрейке, чтобы облегчить свой труд, строили  нехитрые планы об увеличении посевов, о строительстве нового дома (а кто-то – просто о новой печке в своей избе, да заменить бы ещё и покосившиеся столбы в воротах), в общем, жили одним – стремлением сделать свою жизнь более обеспеченной, что свойственно человеку во все времена. Жили, старались, работали, не задумываясь о том, что вскоре всё у них в жизни будет по-другому, что изменится всё и у всех, а у кого-то начавшиеся перемены отнимут не только привычный образ жизни, но и саму жизнь. Что может человек против государства, которое решило изменить  жизнь целого сословия, коим было крестьянство в те годы? Власть решила, что единоличный образ жизни крестьянина в строящемся социалистическом обществе является мелкобуржуазным пережитком, что единоличное мелкотоварное сельхозпроизводство неэффективно, малопроизводительно, его невозможно механизировать в быстрое время – нужно проводить коллективизацию единоличных хозяйств, обеспечить их техникой, тракторами, комбайнами, электрифицировать и механизировать рабочие процессы, что позволит в разы увеличить производительность труда крестьянина, а это уже обеспечит продовольственную безопасность стране, окруженной со всех сторон враждебным капиталистическим миром. Бедняка агитировать за колхоз не надо, сам пойдет, ему терять нечего, середняка надо убедить, показать плюсы коллективного хозяйствования, ну, а кулака... его нужно уничтожить, как класс! Последний враждебный класс в Советском Союзе, последний оплот частнособственнической идеологии, последний очаг сопротивления на пути строящегося социализма!
Как это происходило у нас в районе, сколько человек было подвергнуто «раскулачиванию», какова судьба людей, попавших под безжалостный каток репрессий, признанных потом «незаконными»? Свидетельств той поры достаточно много – и воспоминаний конкретных людей, с некоторыми из которых автор был знаком, и газетных материалов хватает о том времени, и к архивам районным доступ тоже есть. Так что тему можно осветить достаточно подробно. Тут надо сказать, что раскулачивание и коллективизация происходили одновременно, одно было неразрывно связано с другим,  но автор эти темы разделил для удобства и повествования, и осмысления. Так что о коллективизации читайте в следующем  рассказе, а сейчас – о сопутствующем коллективизации явлении, раскулачивании, сломавшему судьбы сотен людей в наших краях, людей, большинство из которых к «кулакам» можно было отнести только с большой натяжкой – даже по меркам того времени...
Всего в нашем районе было «раскулачено» 548 крестьянских хозяйств, всего же крестьянских дворов было на то время чуть больше десяти с половиной тысяч. Как сложились судьбы людей, попавших в то время под закон о раскулачивании, что с ними стало после того, как дома и скот, сельхозинвентарь и предметы быта были отобраны, куда их отправили и как они там обживались на новых местах? Увы, ничего хорошего, естественно, никого и нигде не ждало. Лишения, страдания, слёзы, потери близких, тяжелый труд, голод и холод, произвол властных органов на местах, лишение гражданских прав, а для части глав семей – уголовное преследование, суд, исправительно-трудовые лагеря, а некоторым и вообще досталась  «высшая мера социальной защиты» - расстрел. Большинство же раскулаченных было отправлено на новые места жительства – в созданные для этого спецпоселения, располагавшиеся в самых глухих местах Башкирии – в Белорецком, Нуримановском, Караидельском и Дуванском районах.  Некоторым же досталась высылка ещё дальше – в глухие места Среднего и Северного Урала, Сибири, Дальнего Востока. Часть семей попала на строительство заводов в городах, например, на строительстве Уфимского моторостроительного завода тоже было спецпоселение из раскулаченных, в том числе, и из нашего района...
Но с чего всё начиналось? С какой правовой базы? Ведь не в одночасье же ни с того, ни с сего стали отбирать у зажиточных крестьян имущество и ссылать их семьями по глухим местам под надзор комендатур спецпосёлков, массово возникавших тогда в самом глухолесье нашей республики. Что предшествовало этому, какие политические события? Когда начался поворот от НЭПа, с его либеральной позицией к «мелкобуржуазному» способу производства (к коему относили и крестьянство) – к полному отрицанию и несовместимости такого способа хозяйствования во время построения социалистического общества, курс на которое был взят ранее? И тут надо сразу определиться с тем, что раскулачивание не было первичной целью, это было всего лишь сопутствующим явлением коллективизации, одним из инструментов, позволяющим быстрее её осуществить и вполне логичным шагом Советской власти. И логика очень проста – коллективизация невозможна при существующем в селе слое зажиточного крестьянства, «кулак» и сам в колхоз не пойдет – странно было бы на это рассчитывать – и противодействовать, где скрыто, где явно – будет обязательно. Убрать из деревни, ликвидировать такой класс зажиточных людей – необходимо. Плюс бонусом идет то, что всё имущество «кулаков» в деревне же и остаётся – в образованных колхозах, увеличивая их материальную базу. Был и третий «плюс» от раскулачивания – огромная масса людей, попавших под репрессии государства,  становилась бесправной дешёвой рабочей силой, трудовой армией, в которой так нуждалось производство молодой советской страны. Валить и сплавлять лес, осваивать новые месторождения полезных ископаемых, работать на стройках возводимых заводов – людей остро не хватало нигде. И добровольно уходить из деревни со своих наделов крестьяне вовсе не хотели. Да, с нашей сегодняшней точки зрения, это безнравственно, бесчеловечно, цинично – но это сейчас так воспринимается. А тогда всё виделось иначе – молодое государство, вставшее на путь создания бесклассового социалистического общества, окруженное враждебным миром капиталистических стран, остро нуждалось в резком переходе к индустриальному способу ведения хозяйства. Нужно было строить заводы и фабрики, гидростанции и железные дороги, иметь своё производство станков, тракторов, машин, танков и самолетов, наконец – предстоящая большая война в Европе виделась многим прозорливым политикам уже за десятилетие до её начала. И без индустриализации, без коллективизации, прошедших в тридцатых годах в Советском Союзе – не было бы победы нашей страны в той войне, просто не хватило бы никаких ресурсов для этой победы, это сейчас признают все историки. Но и индустриализация, и коллективизация – не были бы возможны без крайних мер жесткого процесса репрессий. И это противоречие диссонансом проходит через все попытки понять особенности того времени – великого и ужасного времени тридцатых годов прошлого века...
Вернёмся к началу, к хронологии событий, так сказать, к ступеням, приведшим к активной фазе начала «раскулачивания» села. Отправная дата – 15 съезд ВКП(б), правящей (и единственной) партии в стране, прошедший в декабре 1927 года. Что там было сказано и определено?  Главное – на съезде было покончено с внутрипартийной оппозицией, видевшей развитие страны иным. Троцкий и Зиновьев были исключены из партии, как и десятки тысяч их сторонников по всей стране сразу же после окончания работы съезда. Про «мировую революцию» постановлено было забыть, социализм было решено строить в отдельно взятой стране – СССР. Сталин победил окончательно, теперь его роль в партии и руководстве страны становилось всё более основополагающей. Ну, и,  как следствие того, что был взят курс на построение социализма – а основные вехи на пути его строительства это, как было провозглашено ещё ранее, во-первых, индустриализация промышленности, во-вторых, переход к коллективному способу производства в сельском хозяйстве и, в третьих, культурная революция – то на съезде подняли и крестьянский вопрос. Съезд провозгласил курс на всемерное развитие коллективизации сельского хозяйства страны, указав, что это является первоочередной задачей партии, что «...в настоящий период задача объединения и преобразования мелких индивидуальных крестьянских хозяйств в крупные коллективы должна быть поставлена в качестве основной задачи партии в деревне». Было указано, что важнейшей составной частью курса партии на коллективизацию также должна являться  политика решительного наступления на кулачество.
Но пока дело до решительного боя с зажиточным крестьянством не дошло. В следующем году ничего особо не изменилось – можно было и землю так же в аренду брать, и батраков нанимать, и торговлю вести. Но наиболее дальновидные люди из «кулаков» выводы сделали – посевные площади стали сокращать, средства производства и другие активы переводить в деньги, от работников избавляться – переходили в «середняки». А самые дальновидные – просто уезжали из деревни в города, распродав всё, а что нельзя было продать, просто бросали. И как оказалось впоследствии – поступили очень разумно.
Но большинство из крестьянства на решительные перемены в жизни было не готово, хотя новости живо обсуждали, и обо всех вопросах, что решались «наверху» - хорошо знали. Кто-то ждал перемен, кто-то боялся их – равнодушных не было. Уклад менялся, жизненный уклад, веками устоявшийся в деревне – как тут быть равнодушным...
На июльском пленуме ЦК ВКП(б) 1928 года Сталин впервые озвучил теорию того, что по мере успехов в строительстве социализма классовая борьба в стране будет усиливаться. В том числе – и в деревне. Вот что им было, в частности,  сказано: «...мы говорим часто, что необходимо ограничить эксплуататорские поползновения кулачества в деревне, что надо наложить на кулачество высокие налоги, что надо ограничить право аренды, не допускать права выборов кулаков в Советы. А что это значит? Это значит, что мы давим и тесним постепенно капиталистические элементы деревни, доводя их иногда до разорения. Можно ли предположить, что кулаки будут нам благодарны за это, и что они не попытаются сорганизовать часть бедноты или середняков против политики Советской власти? Конечно, нельзя. Но из всего этого вытекает, что, по мере нашего продвижения вперед, сопротивление капиталистических элементов будет возрастать, классовая борьба будет обостряться, а Советская власть, силы которой будут возрастать все больше и больше, будет проводить политику изоляции этих элементов, политику разложения врагов рабочего класса, наконец, политику подавления сопротивления эксплуататоров…"
Но как определить кулака, по каким признакам? Этому было дано четкое определение уже в следующем, 1929 году, когда  21 мая Совет народных комиссаров СССР выпустил постановление "О признаках кулацких хозяйств, в которых должен применяться кодекс законов о труде". Вот как теперь можно было определить крестьянские хозяйства, как «кулацкие»: систематически применяющие наемный труд; имеющие мельницу, маслобойню, крупорушку, просорушку, волночесалку, шерстобитку, терочное заведение, картофельную, плодовую или овощную сушилку или другое промышленное предприятие с механическим двигателем; сдающие в наём сложные сельскохозяйственные машины с механическими двигателями; сдающие в наём отдельные оборудованные помещения под жилье или предприятие; а также те крестьянские хозяйства, члены которых занимаются торговлей, ростовщичеством, коммерческим посредничеством или имеют другие нетрудовые доходы (в том числе служители культа). И уже осенью-зимой 1929 - 1930 годов берется курс на сплошную коллективизацию и ликвидацию кулачества как класса. Кроме того, было принято решение направить в деревню единовременно не менее 25 тысяч индустриальных рабочих с организационно-политическим опытом работы в целях проведения коллективизации. В книге советского писателя Михаила Шолохова «Поднятая целина» описан этот процесс – коллективизации в деревне. Описан не только художественно ярко, эмоционально, с показом характеров и «своей правдой», как положительных, так и отрицательных персонажей – но и хронологически верно, со ссылкой на все исторические события, предшествующие тому или иному явлению в идущей по стране коллективизации и раскулачиванию. А оно – массовое раскулачивание - началось уже в 1930 году. Основанием для него стало принятое  30 января 1930 года постановление Политбюро ЦК ВКП(б) «О мероприятиях по ликвидации кулацких хозяйств в районах сплошной коллективизации». Кулаки были разделены на три категории. Первая включала контрреволюционный актив - кулаки, активно противодействующие организации колхозов, совершающие преступления против советской власти и колхозников. Вторая состояла из наиболее богатых кулаков, местных кулацких авторитетов, являющихся оплотом кулацкого антисоветского актива. К третьей категории относились остальные кулаки. Вот с этого времени – и в течение последующих двух лет – и проводилась в нашем районе активная фаза «раскулачивания», в результате которой 548 крестьянских хозяйств прекратили своё существование, были лишены всей своей собственности, всех гражданских прав и высланы в отдаленные районы республики, а некоторые даже дальше – на   северные и восточные окраины страны.
Изучая сейчас архивные материалы по итогам раскулачивания, иной раз задаешься мыслью – ну, а где же кулаки-то? Где эти люди, которым принадлежали десятки голов скота, сотни десятин земли, на которых работали десятки работников, где всё это у раскулаченных  людей? Да, есть в списках раскулаченных, конечно,  и такие, как, например, Сафиулла Ибатуллин. Вот его «активы», что были конфискованы в ходе раскулачивания в 1930 году  – двухэтажный дом, тридцать лошадей, двадцать коров, сто пчелосемей. Солидное хозяйство, очень солидное.  Есть и другие примеры, когда человек имел и мельницу, и десятки голов свиней (мельники все держали много свиней, благо, кормить было чем) – есть такие, да.  Но таких, очень богатых по меркам того времени крестьян, не так уж и много было в наших краях. У большинства же раскулаченных в списках изъятого значились дом, надворные постройки,  одна-две-три лошади, столько же коров, десяток овец, плуг с бороной. Какой же это кулак, какой эксплуататор, в чём был его вред для советской власти? Вот конкретные имена, конкретные судьбы – давайте сами убедимся, имея на это точные цифры (всё же записано в протоколах, всё есть, все данные).
Ну, вот, например, дело Калима Аптулманова из Баймурзино. Признан кулаком уже в конце компании по раскулачиванию - в 1933 году. Выслан вместе с семьёй – женой, годовалой дочерью и престарелыми родителями – в Белорецкий район, в спецпосёлок Кузъелга. Через год жена умерла, сам работал на лесоповале, призван в армию во время войны, погиб на фронте. Дочь Надежду вырастили дед с бабкой, она прожила в этом поселении до 1956 года, до самой ликвидации этого поселка (лишение статуса спецпоселения и ликвидация комендатуры произошли здесь в 1947 году). Так что было у Калима Аптулманова в 1933 году из средств производства, что он имел в собственности? По описи – две лошади, две коровы, сельхозинвентарь и, конечно, дом. Хороший пятистенок, с пятью окнами в улицу, на высоком фундаменте, крытый тёсом, с резными наличниками на окнах – это был самый красивый и крепкий дом в деревне. Не этот ли дом и стал причиной раскулачивания? Ведь сразу после выселения этой семьи в доме разместился сельский Совет и находился он там потом много лет, даже еще и после войны. А поводом послужило то, что Калим был единоличником, в колхоз упорно вступать не желал. К таким тогда применялась особая мера – обкладывали индивидуальным налогом, как говорили тогда – «твёрдым заданием», выполнить которое, зачастую, не было никакой возможности. А не выполнивших эти поставки единоличников по постановлению районной «тройки», в которую входили председатель райисполкома  Иван Савкин, секретарь райкома ВКП(б) Тайкий Тойкиев и начальник райотдела ОГПУ Николай Зыков – выселяли за пределы района и даже республики. Естественно, с конфискацией имущества. Вот и Калим Аптулманов с семьёй тоже весной 1933 года, по обвинению в срыве поставок по «твёрдому заданию», был раскулачен и выслан в Белорецкий район...
  А вот что было изъято из раскулаченного хозяйства Имакая Саляева из деревни Яндыганово в 1932 году – дом, надворные постройки, две лошади, два жеребёнка, две коровы с телятами, двенадцать овец. Сам хозяин вместе с семьёй выслан в спецпоселение Нура в Белорецкий район, где и прожили они там до ноября 1947 года, когда комендатуры были уже упразднены, статус «спецпоселения» с поселка снят, и оттуда стало возможным уехать по своей воле.
Сагадий Васькин из Нижнесорокино. Раскулачен в 1931 году и тоже отправлен вместе с семейством в «кулацкую ссылку» - так тогда называли высылку на жительство в спецпосёлки. В этом «кулацком хозяйстве» всего то и было, что дом, амбар, да корова с лошадью, десяток овец.
Вот совсем молодая семья из Рефандов, попавшая под раскулачивание. Байдимир Ямаев, двадцати восьми лет и его жена Пайрамсуло, двадцати четырех лет. Имели дом, два амбара, конюшню, три лошади, три коровы, пятнадцать овец. В 1932 году высланы в спецпоселок Нура, где и прожили до 1947 года. Правда, в первый же год Пайрамсуло – отличавшаяся бойким и смелым характером – сбежала из спецпосёлка вместе с трёхлетним сыном Владимиром. Она даже сумела как-то добраться до родных мест, до Рефандов, но на этом всё и закончилось – здесь беглянку задержали и под конвоем доставили обратно, в Нуру. Больше на побег она уже не решилась – настрадалась и намучилась достаточно в дороге. И в Рефандах ей побывать больше уже никогда не довелось, как и мужу Байдимиру – спецпоселок Нура стал их второй родиной, не милой, не ласковой, не выбранной самими на жительство, но брошенными сюда злой своей  судьбой в самом начале семейной жизни.   В 1941 году родился здесь у них еще один  сын – Борис. Для него бараки Нуры, обтянутые по периметру поселения колючей проволокой с караульными вышками по углам, стали первыми детскими впечатлениями, а комендант поселка – всесильный «хозяин» всех местных жителей – самым страшным явлением из того, что только может представить себе детское воображение. Семья, как уже было сказано, на родину не вернулась, осталась после «освобождения» в Белорецком районе. Так многие, кстати, поступали. Куда было возвращаться через пятнадцать-семнадцать лет, где жить, кем работать? Кое кто оставался в спецпоселках – уже лишенных этого статуса после 1947 года – кто переезжал в близлежащие города или райцентры, обустраивались там.
А вот судьба Тимофея Никулина из Новотроицкого, тоже раскулаченного в 1931 году. Имел он пятистенный дом, амбар, молотилку, веялку, крупорушку, хлев, две лошади, корову, нетель, восемь овец, двадцать уток, двадцать кур, три свиньи. Сам хозяин был 1885 года рождения, была жена и пятеро детей. Отправили всё семейство в Сибирь, в Кемеровскую область, в район города Анжеро-Судженск, в самую глухую тайгу,  где тогда обустраивали целые зоны для спецпереселенцев, перевезенных сюда  для работы в угольных шахтах и лесозаготовках. Как вспоминал впоследствии Тимофей Степанович: «Высадили в тёмном лесу, вокруг сосны стеной стоят, только в небо дыра...» Начали с рытья землянок, с обустройства хоть какого-никакого, а быта. Уже в середине восьмидесятых годов его сын Александр, уехавший из Новотроицкого в ссылку в семилетнем возрасте, побывал на малой родине, встретился и с родственниками, оставшимися здесь – с дядей, с двоюродными сестрами, племянниками. Много было тогда рассказов и расспросов. Братьев Никулиных в Новотроицком было четверо – раскулачили тогда всех! И вот как судьба распорядилась – двух братьев с семьями отправили в Сибирь, одного в Красноуфимский район Свердловской области, а одному из братьев, Николаю, повезло - остался в своих местах. Судьба его интересна и поскольку автору жизнь этого человека известна достаточно подробно – то подробно о ней и расскажем. Но это уже в разделе «Время и люди», а рассказ называется «О судьбе одного раскулаченного...». А пока – продолжим хронологию событий в компании по раскулачиванию, что активно началась в нашем районе после 1930 года.   И, кстати – о людях, входивших в «районную тройку», распоряжавшуюся судьбами людей, одним росчерком пера отправлявших их на выселения в спецпосёлки. Они тоже, по сути, были заложниками системы, вести себя иным образом на их должностях было невозможно. Но и полное исполнение «инструкций»,  получаемых из центра – всё равно не спасло их самих от репрессий в годы Большого террора (1937-38 годы), все они тоже были осуждены и расстреляны. Об  их судьбе подробней рассказано в очерке «Без вины виноватые...», размещенном далее в этом разделе...
Самых богатых и обеспеченных крестьян, ведущих активную предпринимательскую деятельность,  бывших вследствие этого «на виду» - а также тех, кто действительно вёл активную агитацию против организации колхозов, уже начавшуюся с 1929 года – всех их подвергли репрессиям в самом начале, первыми. Это были, так сказать, кулаки первой категории. Многих арестовывали, предъявляли обвинения по 58-ой «политической» статье, по пунктам 10 и 11— это «антисоветская агитация и пропаганда», и «организационная контрреволюционная деятельность». Что интересно – обвинения были стандартными, по одним и тем же пунктам 58-ой статьи, а вот наказания существенно различались. Можно было получить год условно или ссылку на три года, а можно – пять или восемь-десять лет исправительно-трудовых лагерей и даже – «высшую меру социальной защиты» - расстрел.  Но такие крайние случаи в  нашем районе были всё же единичными, большинство обвиняемых по этим пунктам в начале тридцатых получали «всего» по пять лет ИТЛ. А вот потом, уже во время «Большого террора», в 1937-38 годах, наказания по этим пунктам 58-ой статьи значительно ужесточились, да и «расстрельные» дела перестали быть редкостью...
К осени 1931 года все кулаки, подпадавшие под «первую категорию», были в нашем районе уже или высланы за пределы Башкирии вместе с семьями, или арестованы, хозяйства их раскулачены, члены же семей, оставшись без имущества и средств к существованию - кто перебивался у родственников, кто уже уехал в города, или перебрался в райцентр. Или просто жили на своих разорённых подворьях, откуда дома уже были перевезены в райцентр, а амбары и сараи – в местный колхоз.  Копали землянки, приспосабливали под жильё погреба – было и такое. А разнарядки на раскулачивание всё шли и шли! И под новый виток репрессий стали попадать уже просто более-менее зажиточные крестьяне. 23 сентября 1931 года в Мишкинском РИКе (Районный исполнительный комитет) получили  из Уфы секретный циркуляр «О производстве учёта кулацких хозяйств». В нём предлагалось немедленно взять на учет и составить списки всех кулацких хозяйств, оставшихся после первой волны раскулачивания. Вынь да положь  кулака, не может быть такого, что везде кулак есть, а у вас его нет.  Может, он только прикинулся середняком, проверьте, чем владел до революции, в общем, ищите и ищите, готовьте новые списки, классовую борьбу никто не отменял, она, как говорит товарищ Сталин, только возрастает по мере строительства социализма. К циркуляру прилагалось 550 анкет, которые нужно было заполнить на «затаившихся» кулаков, закончить всю работу нужно было до 15 октября. В анкете большое внимание уделялось имущественному положению попавшего под подозрение человека не только в настоящее время, но и то, каков социальный статус он имел до революции. Заполнение анкет предписывалось проводить тайно, с привлечением деревенского актива из бывших комбедовцев, а также местных советских работников, комсомольцев и членов партии (если таковые имелись). Ну, что делать «низовым» советским, партийным и общественным организациям – только выполнять указания. Началась активная работа по выявлению оставшихся «кулаков», список вскорости был составлен, и осенью 1931 года началась самая активная фаза в компании по раскулачиванию, когда пострадало наибольшее количество семей, причём, совсем не являющихся ни «эксплуататорами», ни «мироедами», ни, тем более, «контрреволюционерами»...
Первую партию из новых раскулаченных уже в конце октября отправили в только-только организованный спецпосёлок «Нура» в Белорецком районе.  Отправили лишь глав семейств раскулаченных хозяйств. Отправили их для строительства тех самых бараков, в которых потом будут жить их семьи. Сами же они всю осень и зиму прожили в наспех выкопанных землянках. Работали на валке и вывозке леса, рубили срубы, поднимали их, обустраивали. Заодно строили здания для комендатуры, сплошной периметр из забора с колючей проволокой вокруг всей территории поселка. Весной стали прибывать на новое место жительства первые семьи репрессированных крестьян. Из нашего района в посёлок «Нура» было отправлено 95 семей, это общим числом 586 человек, больше половины из которых были дети. Что представлял из себя этот поселок, название которого долгие годы олицетворялось тогда с подневольным тяжелым трудом, с полуголодным выживанием, с бесправием, с отсутствием каких-либо надежд? Место для него было выбрано на окраине Белорецка, фактически в черте города, на берегу небольшой речки Нуры. Всего по плану здесь должно было поселиться 500 семейств. В соответствии с договором между Белорецким сталепроволочно-канатным заводом и отделом Объединенного государственного политического управления (ОГПУ) все спецпереселенцы должны были работать на этом  заводе.  К марту 1932 года руками первых жителей этого поселения было построено двадцать бараков на двадцать семей каждый и пятьдесят каркасных домов - каждый на четыре семьи. Поселок для спецпереселенцев был обнесен колючей проволокой, были установлены и наблюдательные вышки. В шести бараках затем были размещены детсад, детдом, баня, амбулатория. С первых же дней работала комендатура. Со временем открыли также магазин, клуб, школу, больницу. Поселок после завершения плановой застройки состоял из трёх параллельных  улиц - Центральной, Трудовой и улицы имени Фадеева. Жители работали на Белорецком металлургическом заводе, на городских стройках, в сельхозартели “Нура”. Занимались спецпоселенцы также и заготовкой древесины для лесосплава.
Вторую часть раскулаченных в нашем районе крестьян  осенью 1931 года отправили в поселки Кузъелга и Капкалка – это тоже Белорецкий район. Совсем малая часть попала на спецпереселение в Нуримановский район – в посёлки Красивая Поляна и Гоголевские Прудки.
Капкалка – самое гиблое место. В начале тридцатых годов во всех спецпоселках было тяжело и голодно. Но в Капкалке было хуже всего. Напомню – в 1932-33 годах в нашей стране был настоящий голод, продовольствия не хватало, продукты распределялись по карточкам. И это «на воле», среди обычных граждан, работающих на общественном производстве.  Чего же было ждать в спецпосёлках  «врагам народа», о которых власть думала лишь в последнюю очередь? Очевидцы вспоминали потом, что в эти годы в спецпоселках земля между бараками была абсолютно черной, траву всю съели. Ели и ворон, и крыс, если удавалось поймать, но потом и их не стало. А за посёлок без разрешения коменданта не выйдешь, это приравнивалось к побегу. Естественно, было много смертей. Каждое утро  по той же Капкалке по всем улицам проезжала подвода, останавливалась у каждого барака, возница стучал, громко кричал: «Умершие есть? Выноси...». Но выносили не всегда, покойников, бывало,  скрывали по несколько дней, чтобы получать на них паёк. А паёк в начале 1933 года был значительно урезан. И не только в Капкалке, в других поселках дела были не лучше. 
Многие бежали из спецпоселков в эти годы, скрывались потом, если побег был удачен. Только переселенцев из нашего района из посёлков Нура и Кузъелга  сбежало сорок шесть человек, и это «с концами», то есть пойманы и возвращены они не были. Бежали и в одиночку, и семьями. Вот, например, Аймелык Сашкина, бывшая чебыковская жительница, сбежала из Нуры вместе с одиннадцатилетним сыном Антоном. Её сосед по бараку двадцативосьмилетний камеевец Русай Байметов тоже решил попытать счастья и не только сам сбежал, но и брата с сестрой с собой увёл.  Но побеги были рисковым делом, успех тут гарантирован не был никому. Только на удачу надеялись.  Дело в том, что жители окружающих сёл не только не помогали беглецам, но и сами ловили их при случае, сдавали в милицию. За поимку беглеца была установлена награда  - несколько килограмм муки, килограмм сахара, плитка чая. Вернувших милицией в посёлок беглецов нещадно избивали в комендатуре, сажали в изолятор. Но побеги всё равно не прекращались. Администрация спецпосёлков жалости к своим «подопечным» не испытывала никакой. Вот что говорил, например, комендант Капкалки новоприбывшим поселенцам - «Все вы враги Советской власти, враги народа, и поэтому ваше право на жизнь будет определяться по вашему труду. Выполнил норму - живи. Нет – хоть сдохни. Порядок соблюдай неукоснительно. Подъем в пять утра. С шести тридцати и до семи вечера - работа. Выход за территорию запрещен. Проход за ограду считается побегом. Приближение к реке, вхождение в нее - тоже побег. В этих случаях охрана стреляет без предупреждения. Всякое нарушение установленных правил наказывается заключением в изоляторе до двадцати суток...». Выполняющие рабочую норму получали  по 150 грамм муки, иждивенцы - по 45 грамм на день. Мальчики с двенадцати  лет, девочки с четырнадцати -   уже работали на лесоповале. Кто не выходил, не имел сил, не мог выйти на работу -  считались смертниками, жить им оставалось недолго. В Капкалке, в отличие от других спецпоселков, не разрешалось поселенцам ни скотину держать, ни что-то на земле выращивать. Поэтому там и было труднее всего в первые, самые голодные годы. Потом, с  1935 года, качество пайкового обеспечения улучшилось и нормы были увеличены. Стало возможным вести и какое-никакое хозяйство. Смертельный мор прекратился, но порядки в Капкалке оставались прежними - колючая проволока, вооруженная охрана, собаки.
К концу 1932 года массовое  раскулачивание, как и сплошная коллективизация, практически были завершены. Но репрессии против крестьян продолжались ещё год. Теперь взялись за оставшихся единоличников. Решением районной «тройки», в которую входил секретарь райкома, председатель райисполкома и начальник райотдела ОГПУ, у любого единоличника  могли  на законных основаниях всё отобрать, конфисковать всё его имущество и отправить в ссылку. Поводом всегда служило одно – обвинение в срыве обязательных поставок сельхозпродукции - «твёрдого задания». А задание обычно было таким, что выполнить его не было никакой возможности. Так и стали последние единоличники «третьей волной» в компании  раскулачивания в нашем районе. Да и в других местах – всё точно так же и было...
Сухие строчки цифр – столько-то раскулаченных, столько-то высланных, столько-то умерших в спецпоселениях, столько-то арестованных и отправленных в лагеря, столько-то бежавших. Но за каждой цифрой – судьба человека, изломанная судьба. Вот некоторые имена, это всё наши земляки, чьи-то деды-прадеды, все они жили здесь, на той же земле, что и мы сейчас, все хотели только одного, чего хочет, к чему стремится любой человек – счастья себе и детям, здоровья, мира с окружающими людьми, достатка и процветания, любви близких,  самоутверждения в этом не всегда справедливом к человеку мире. Но получили противоположное – звание «врагов народа», с которым пришлось жить целые десятилетия, лишение всех гражданских прав, разлуку с родиной, тяжелый подневольный труд, голод и холод, тоску и печаль, отсутствие всякой надежды на улучшение своей жизни. И главный в своей жизни неразрешимый вопрос – за что? За что именно им всё это? Их детям? За что? И не находили ответа... 
Вернёмся к людям, к конкретным судьбам. Вот семья из Мишкино – Шамид и Сакива Шамидановы. Жили на улице Ленина, недалеко от проулка, что выходил к базарной площади. Раскулачены в 1932 году и высланы в Белорецкий район, в посёлок Нура. Конфискованные дом с надворными постройками, лошадь с коровой, двухгодовалая тёлка, шесть овец, двенадцать пчелосемей и телега с тарантасом отошли колхозу имени Крупской, что был тогда организован в Мишкино.  Вот Моллакай Михайдаров из Кульчубаево. Владел на время раскулачивания двумя лошадьми, двумя коровами, восемнадцатью овцами, молотилкой, веялкой, сепаратором. Выслан вместе с семьёй. Николай Калямшин из Тигирменево был менее зажиточным, но тоже попал под раскулачивание. В его хозяйстве было изъято в пользу местного колхоза лошадь с коровой, одна пчелосемья, швейная машинка, ну и, конечно, дом с надворными постройками. А вот Шаймардан Шамыков из Баймурзино имел более крепкое хозяйство – три лошади, две коровы, восемьдесят пчелосемей – всё это пошло на укрепление материальной базы колхоза «Волгыдо», образованного в Баймурзино годом ранее...
Много было произвола при проведении компании по раскулачиванию, очень много. И личные счёты, бывало, сводили, вымещали давние обиды на соседях, на других односельчанах, с кем были в прошлом «трения». И роли здесь не играло, богат или беден был человек. Если нельзя было признать человека «кулаком» по имущественному признаку, то его всегда можно было записать в «подкулачники» и тоже подвести под раскулачивание, выселение или даже арест, достаточно было написать для этого всего лишь «идеологически обоснованный» донос. Пользовались этим бессовестные люди, пользовались, чего уж там. С другой стороны на местное начальство «давят» сверху – даешь выполнение разнарядок по раскулачиванию. «Нормы» были такие – пять-семь процентов от населения, выполняй, как хочешь. Тут уж любого в кулаки запишешь, лишь бы хоть как-то подходил, не до сантиментов лишних. Не все руководители на местах, кстати, годились для такой работы. Наш первый председатель исполкома райсовета Пётр Иванович Вавилов (Монарн), избранный в августе 1930 года на эту должность, «продержался» на ней всего четыре месяца и уже зимой решением бюро райкома партии был с неё снят – именно за срыв работы по раскулачиванию, за «жалость» к кулакам, за «мягкотелость». Вот такое было время...
 Всего в нашем районе считаются пострадавшими от политический репрессий более двух тысяч человек. Основная масса из них – это именно раскулаченные и члены их семей. Остальные – это уже люди, попавшие в жернова НКВД в 1937-38 годах. Как те, так и эти – все признаны жертвами политических  репрессий, почти все были реабилитированы, некоторые – уже сразу после двадцатого съезда КПСС, поднявшим вопрос о культе личности Сталина и политических репрессиях, происходивших в стране в тридцатые годы. Но массовая реабилитация – особенно тех, кто пострадал в компании по раскулачиванию – началась только в 1991 году, когда 18 октября был принят всеобъемлющий Закон «О реабилитации жертв политических репрессий». В нашем районе тогда тоже была организована комиссия по реабилитации жертв политических репрессий, председателем которой стала Юлия Григорьевна Балахнина. Комиссия эта просуществовала более десяти лет, ею рассмотрены сотни дел пострадавших в те годы людей. Занимались здесь, в основном, подготовкой документов для выплаты компенсаций за утраченное в ходе раскулачивания имущество пострадавших людей их наследникам. Протоколы заседаний этой комиссии, а также папки с документами  репрессированных, которые на этих заседаниях рассматривались,  занимают немало места в районном архиве. Всего за 1991-2001 годы в комиссию поступило 359 заявлений с просьбами о выплате компенсаций за утраченное имущество. Обращались, конечно, уже не сами пострадавшие – шестьдесят с лишним лет минуло, как-никак – а их наследники, в основном дети, многие из которых сами пережили эту «кулацкую ссылку», сами провели своё детство и молодость в спецпосёлках Нура, Капкалка, Кузъелка, Красивая Поляна и других, коих в тридцатые годы в Башкирии были организованы десятки, сами выросли за забором из колючей проволоки, сами знали все беды и лишения, которые испытали раскулаченные и высланные семьи. Работа у членов комиссии была очень непростой и с точки зрения юридических тонкостей, которые нужно было все соблюсти – подтвердить факт репрессии и реабилитации, установить количество изъятого имущества и т.д. – но и  психологически это было часто просто тяжело. Сколько рассказов о перенесенных страданиях ими было выслушано, сколько обид им было рассказано и слёз увидено – приходилось сопереживать, вместе возвращаться в те тяжелые, страшные годы, когда всё это происходило. Не все могли обращаться в комиссию лично, многие и жили далеко, и здоровье уже не способствовало к поездкам – они писали письма. Юлия Григорьевна всем отвечала, причем, не только, когда была обязана делать это официально, но и с чисто человеческим участием подходила к делу, а не как просто ответственный за это чиновник. И люди это видели, тоже писали в ответ письма с благодарностью за проявленное к ним внимание, за помощь...
Девяносто с лишним лет отделяет нас сейчас от того времени – времени, когда в нашем селе, в других селах и деревнях района – как и по всей нашей огромной стране -  начался великий слом привычного традиционного уклада жизни крестьянской семьи, переход от привычного индивидуального труда к коллективному хозяйствованию на земле. Многие это приветствовали тогда, полагая в этом лучший выход и для своей семьи, и для страны в целом. Много было и недовольных, много сомневающихся, много и просто ненавидящих всё то новое, что происходило тогда в деревне, не принявшие этих перемен ни душой, ни сердцем, ни разумом.  Но приспосабливаться пришлось всем в эти годы Великого  перелома крестьянской жизни, ибо исторические события, коими, несомненно, были переход от единоличной жизни к коллективизации, а также сопутствующее ей раскулачивание - так вот, исторические  события, они равнодушны к судьбам конкретных людей, для них это всего лишь статистика – столько-то пострадало, столько-то погибло, столько-то осталось на обочине жизни, а кто и вообще был выброшен за её борт неумолимым ходом событий. Всё это понимаешь сейчас холодным своим рассудком,  всему находишь рациональное, логически обоснованное оправдание – да, так было нужно тогда, не было у Советской власти другого выбора. Но сердцу... нет, сердцу никак не объяснить, не растолковать этой истины. И всё задаёт оно один и тот же вопрос, когда начинаешь мысленно возвращаться к тем событиям – за что? И нет ответа... 

Автор Геннадий Легостаев
"Мишкинские рассказы", третий том