Эпизод Шестой Театр теней. Глава 3

По ту сторону

Две фигуры, в ту минуту слившиеся в одно беспокойное существо, застыли посреди мрачной, заснежённой сцены, будто любое опрометчивое движение могло спровоцировать невиданную бурю эмоций.

Наконец, Наволоцкий нарушил тягостную тишину.

— Ты прав, — прошептал он, впиваясь взглядом в испуганные глаза Елизарова. — Это не твоё дело!

Лицо Дмитрия Алексеевича мгновенно перекосилось, а жалкая улыбка мигом слетела с его губ. Сделать что-либо он всё равно не успел: впереди мелькнули стиснутые зубы — секунда — и Наволоцкий с размаху ударил головой прямо в лоб зазнавшемуся визави. Покорёженные очки соскочили с переносицы; Елизаров от неожиданности потерял равновесие и тяжело завалился в блестящий снег. Судорожно отплёвываясь, он попытался привстать; его рука, ещё минуту назад сжимавшая ладонь старого приятеля, теперь лихорадочно пыталась нащупать среди белоснежного, колючего ворса потерянные очки. Пальцы наткнулись на что-то твёрдое и холодное. Дмитрий поднёс находку ближе к глазам — и вправду очки, но покорёженные: одна линза раскололась пополам, вторая и вовсе вылетела, оставив после себя лишь острые обломки, торчавшие из оправы как зубы в распахнутой пасти хищника. Подробнее разглядеть он не успел, ибо тяжёлый ботинок недруга прилетел ему прямо в озадаченное лицо: в глазах мгновенно потемнело, и Елизаров снова с глухим стоном упал навзничь.

Над ним, точно растянутая, уродливая тень гротескного исполина, нависал Наволоцкий — мрачный, с лицом, искажённым ненавистью. Теперь он щурился, а рукой тем временем копошился в глубине внутреннего кармана своего пальто.

— Полагаешь, что я буду молчаливо стоять и с глупой улыбочкой выслушивать твои планы на мою семью? — прогремел Григорий, будто старался перекричать само завывание дьявольской бури. — Так, по-твоему, я должен теперь действовать? Пошёл бы ты к чёрту! Мои чувства истончены, а на их месте — зияющая пустота; я ничего уже не чувствую, кроме этой беспредельной, всепоглощающей ненависти! Это всё, что осталось в моей истерзанной душе! Своеобразный приговор! В давешние времена, когда сердце моё ещё не было отравлено смертельными метастазами опухоли, что некоторые лицемерно именуют злобой, я был совершенно иным — и в пользу того могу предоставить неоспоримые доказательства! Всё же прошёл некий жизненный путь… Пусть спотыкался, падал, но знал, что где-то там меня всё же ожидает будущее, которое я сам выточу из мёртвого камня! Тогда и узрел я те самые исходы! Лучший исход! Я не просто желал его… Я требовал! Но посмотри теперь: ничего не осталось… Я опустошён и вымотан до такой степени, что похож на бродячий труп!

Он наконец достал из внутреннего кармана холодный металлический предмет и ткнул им в поверженного оппонента. Елизаров ахнул, увидев пистолет. И Дмитрий начал судорожно отползать назад, будто бы это жалкое движение могло спасти его несчастную жизнь. Приметив это, Григорий Александрович склонил голову набок; чёрный зрачок его правого глаза пугающе расширился, а сам Наволоцкий продолжал стоять неподвижно, даже когда Елизаров кое-как добрался до подножия ближайшего изваяния и скрылся в густом саване бурана. Возня на сцене умолкла; оратор, казалось, оттаял от своего ледяного оцепенения и сделал решительный шаг вперёд.

— Что же ты, Елизаров, прячешься, как крыса? — выкрикнул Григорий, и голос его прозвучал хрипло и неестественно громко. — Неужто бояться вздумал? Да не бойся же! Погляди на мой образ: это же твой верный дружок Григорий Александрович, что явился теперь как истинный старый знакомый! Не похож разве? Впрочем, пусть мой нынешний вид тебя в обман не вводит: да, разболтан душевно, да, грубоват… То ведь ещё ничего не говорит о человеке!

Он ухмыльнулся, однако же глаз не отвёл, ибо беспрестанно рыскал среди застывших, безмолвных фигур, собираясь углядеть, где же притаилась жертва. Хищные зубы склабились в зверином оскале, острый взор будто бы вцепился в непроницаемую пелену неугомонной метели. Казалось, стоило лишь заприметить взметнувшийся клочок одежды или заслышать неуверенный шаг, так сразу же охотник бросится в погоню. В слабом свете одинокого фонаря холодный ствол «Бердыша» переливался тусклыми, но смертоносными бликами.

Шаг Наволоцкого сделался ровным, осторожным, будто лишний шум способен был спугнуть притихшую добычу. Мужчина, почти не моргая, осматривал замерший театр, но, кажется, не мог ничего разглядеть сквозь белую пелену; он метался по занесённой сцене, силясь увидать мелькнувший силуэт ненавистного соперника. Молчаливые, каменные зрители словно покачивались, шевелили своими грубыми конечностями, крутили тяжёлыми головами и будто насмехались над незадачливым убийцей, притом надёжно скрывая среди своих массивных тел перепуганного беглеца Елизарова.

В стороне проскочила тень. Быстрый взгляд в надежде выхватить неприятеля — но то была лишь вытянутая рука, вытесанная из бездушного камня; негромкий шорох — и следом вновь тишина, оставляющая после себя лишь совершенную пустоту. Напрасные усилия пробить слепую стену коварного бурана… Оставалась лишь издевательская насмешка бетонных мертвецов, что беззвучно потешались над растерянным гостем.

— Тебе, я вижу, смелости не хватает, чтобы выйти с непоколебимой гордостью и открыто заявить о своих мнимых правах, — выпалил Григорий и со злобой сдвинул брови, отчего его прежний облик сделался весьма угрожающим. — Такие, как ты, Елизаровы, только за спиной и способны шуршать, будто трусливые мыши под полом; всё по-хитрому, исподтишка… Презираю! Презираю эту слабость, которой обмазана ваша подлая душа; презираю лицемерие, с которым вы бросаетесь в пучину низменных страстей, дабы обманом выудить желаемое! Посмотрите только! Они ещё о правах смели заявлять! Право-то дано лишь для несгибаемой души, что разорвёт все грани обыденности и придёт к истинному… Нет! К лучшему исходу! А ты… всего лишь жалкая, ничтожная тень, что посмела возвысить себя на пьедестал мнимого могущества, будто бы то могущество имеет к ней какое-либо отношение! Думаешь, я слеп? Может быть, то и истинно в определённом смысле, но ведь колыбель смерти, обращённая в действительность, отворяет всё сокрытое… В будущее направлен её страшный отблеск: всё, что произойдёт или же только может произойти, — всё уже там, внутри! Такова суть величайшего из слепцов! Впрочем, не о том сейчас разговор, — убийца поднёс пистолет поближе к хилому свету фонаря, ровно хотел разглядеть в тёмном стволе ответы на все свои неразрешённые вопросы. — Ты, верно, думаешь, что всё сокрыто в моих чувствах, в моих желаниях… Это может быть и правдой, да только теперь — правдой совершенно бессмысленной… Виктория, ты, истерзанная Анна Гурьева — все вы для меня лишь каменные маски, демонстрирующие одну сплошную пустоту! Лишь никчёмная иллюзия, которая вот-вот рассеется, ровно её никогда и не существовало вовсе! Этот кровавый танец завершится, и мы, умерщвлённые собственными страстями, будем стоять посреди опустевшей сцены, не зная, что же дальше предпринять!

Наволоцкий задрал пистолет, прицелился в одну из ближайших каменных скульптур. Кривая усмешка не сходила с его губ.

— Всё-таки был какой-то смысл, — произнёс Григорий Александрович, уверенно держа пистолет и будто бы готовясь поразить пока ещё не видимую цель, — ибо тот смысл мы сами же и сочинили. Захлёбывались слюнями, обидными словечками… Правду говорят, что человеку нужно за что-то уцепиться, пусть даже за самое отвратительное, тошнотворное; ведь только так он будет ощущать себя живым… Но мне теперь это уже не нужно, ибо в голове моей и без того укоренилось некое знание; слепой глаз глядит в самую даль и всё видит: нежданные смерти, пролитые слёзы влюблённых, цветущий, будто бы плесень, обман. Знай и ты: ни в одном вид;нии, ни в одном сне или же ужасающем наваждении я не видел, чтобы некто по имени Дмитрий Елизаров остался в живых!

Вязкую ночную тишину разорвал выстрел. Короткая вспышка света — и вот с головы одной из каменных фигур отвалился кусок бетона. Послышался сдавленный крик; промеж безмолвных изваяний взметнулась тень и, спотыкаясь, бросилась бежать. Наволоцкий сдавил пистолет и, как бы даже не целясь, выстрелил снова. Беглец взвизгнул, судорожно ухватился за плечо и, не удержавшись на ногах, рухнул в снег.

Пока мрачный гость безучастно глядел на раненое, корчащееся тело, притулившееся в тени, на сцену влетел жуткий порыв ветра и, взметнув полы расстёгнутого пальто, яростно потеребил тонкий галстук. Убийца, кажется, даже не заметил этих проказ ледяного негодника: он всё так же неотрывно разглядывал тело, покоившееся на промёрзлой земле. Должно быть, думал, что поверженный сейчас же подскочит и в ярости налетит на обидчика с кулаками… Но Елизаров продолжал неподвижно лежать, будто был и вовсе уже мёртв. Наволоцкий медленно опустил пистолет.

— Справедливость, какой бы притягательной ни казалась со стороны, на самом деле уродлива и до невообразимой степени омерзительна, — Григорий отвернулся от поверженного соперника, будто более не сомневался, что тот не способен подняться на ноги. — Путь, изрезанный сотней чужих следов, всё-таки имеет такие невидимые повороты, на которые ты способен вступить, дабы просто убраться подальше… Бросить всё и сбежать. И какие бы громкие заявления ни делались — я-то знаю, что всё возможно! Понимание это явно, и каждый раз я сам видел эти повороты, каждый раз непременно задумывался: а не пойти ли мне дорогой иной? Признаю;сь: всегда отказывался! Намеренно отказывался, ибо знал, что для меня сие совершенно невозможно. Лучшего исхода искал и на то бросил всю свою душу… Но это всё только так кажется, что я прав, ибо разобрать теперь, где правда, а где вымысел, — решительно невозможно; остаётся лишь кровавый квартет, что смрадом свернувшейся крови отравляет сознание, побуждая на самые безумнейшие деяния!

Он взглянул: место, где давеча ничком лежал Дмитрий Елизаров, теперь пустовало, и о молодом человеке напоминал только помятый снег, измазанный следами излившейся, алой крови. Заметив, что слушатель сбежал, Григорий лишь презрительно хмыкнул, будто бы в этом трусливом побеге израненного Елизарова не было ничего удивительного.

— Впрочем, ты волен бежать, куда тебе вздумается, — заключил Наволоцкий, меланхолично размахивая пистолетом. — Из этого театра незамеченным всё равно не скроешься… Казалось бы, что мёртвый камень будет лишь безмолвно наблюдать за жалким побегом целого артиста; но ведь то — ложь! Руки протянут и потащат его в самую мрачную щель, что сокрыта промеж холодных фигур…

Его взор поплыл: непроглядная снежная пелена сделалась ещё более плотной, густой, и за ней уже невозможно было различить даже каменные силуэты; все предметы — обломок бетонной головы, тротуарная плитка, припорошённая снегом, разбитые очки Дмитрия Алексеевича — всё это как бы раздвоилось, выпуская наружу полупрозрачный, чёрный дымок. Весь мир вокруг будто запульсировал, напитываясь ядовитым маревом разношёрстных, неземных цветов, народившихся, казалось бы, ниоткуда. И тогда из темноты выскочила бесформенная тень и, соскользнув к подножию ближайшего изваяния, без чувств рухнула наземь. Здесь же возник ещё один, бледный фантом — без головы. Он немного постоял подле сцены, точно выжидал какой-то развязки, а после медленно склонил свою безголовую шею и опустился на колени, будто испуская дух.

«Взгляд слепого бога видит намного больше, чем все зрячие вместе взятые», — пронеслось в мыслях Григория Александровича, пока он вышагивал вдоль безмолвных скульптур. Насколько сам верил в эти чужеродные, навязчивые мысли, врывающиеся без спроса в его сознание, он не знал, но теперь было очевидно, что этот незримый глас обращён к нему прямиком из самой темноты. Ужасающий, настойчивый шёпот не замолкал, и Григорий, до того принимавший эти заявления за собственные, теперь ясно осознавал разницу.

— Выходи, — медленно проговорил Наволоцкий, озираясь по сторонам.

Он намеревался обнаружить скрывшуюся за монументами тень Елизарова, но ничего толком разглядеть не мог: ужасающий ночной буран был неистов. Григорий метался между массивными фигурами, будто слепой зверёк: заглядывал за каменные тела, ворошил ботинками снег, постукивал рукоятью пистолета по конечностям гротескных актёров. Елизарова нигде не было, и лишь тёмные капли крови неровной дорожкой вихляли между фигур, будто раненый бродил, намеренно запутывая свои следы. Наволоцкий громко выругался и выполз обратно к середине сцены.

— Мне осточертели твои жалкие игры, Елизаров! Выходи и со смелостью посмотри в мои глаза! Да чёрт бы тебя подрал! Можешь даже взглянуть в колыбель! На свою жалкую судьбу, на все деяния, на всё, что ты натворил из-за своих мерзостных страстей! Думал провести меня? Не вышло! Но это уже не имеет никакого значения, ибо мне всё было известно наперёд, обо всём я уведомление получил! Знает ли твоя трусливая душонка, что мрачный, всевидящий взор, — Наволоцкий пистолетом ткнул в свой белёсый глаз, как бы демонстрируя то, о чём говорил, — всё видит! Либо несвершившееся действие, либо сокрытый, подлый замысел… Желаешь правды? Ну так послушай же её! Я убил того студентика! Пристрелил на Елоховской площади вот этим самым пистолетом! Романовская! Это я подсыпал ей нейролептик!

Григорий задыхался, слова рвались из горла хриплыми, надорванными обрывками. Набравшись воздуха, он закричал изо всех сил:

— Гурьева! Я её убил! Отравил и оставил умирать в одиночестве! А теперь твоя очередь… Закончилось время никчёмного пустословия, время молчаливого согласия! Ждал развязки? Пожалуйста, получи её! Хочешь того или нет, но эта длинная история, как ты выразился, закончится здесь и сейчас! Выходи и перестань тратить моё время!

Наволоцкий выглядел совершенно безумным: он размахивал пистолетом, неистово кричал и беспрестанно озирался по сторонам, будто всё ещё надеялся, что Дмитрий внемлет его умозаключениям и добровольно выйдет к своему палачу. Елизаров же безмолвствовал: затаился где-то среди каменных нагромождений и, кажется, старался не то чтобы не шевелиться, но и не дышать вовсе. Наволоцкий знал, что тот прячется где-то здесь, среди оледенелой сцены, но где именно — увидеть не мог.

Вдруг мелькнула быстрая тень — побежала, скользя, среди каменных фигур. Белёсый глаз Григория метнулся за ней; зрачок, переполненный густой тьмой, сузился до еле заметной, чёрной точки. Лицо Наволоцкого исказила победная ухмылка; рука с пистолетом взметнулась в воздух, готовая к выстрелу.

— Ты — мерзкая, трусливая тварь, — выпалил Григорий, никуда толком не целясь. — Я вижу каждое твоё движение, каждую грязную мыслишку в твоей голове… Беги, коли это всё, на что хватает жалких порывов твоей хилой душонки!

Но в этот миг сзади послышался хруст снега, следом — быстрый, тяжёлый топот ног. Глаза у Григория округлились от удивления, но развернуться он не успел: в затылке разлилась тупая волна боли, в глазах потемнело. Наволоцкий ощутил, как теряет равновесие; пистолет выскользнул из ослабевших пальцев и с глухим стуком упал на гранитную плитку. Тут же его плечи обхватила пара крепких рук и потянула вниз, как бы намереваясь придавить к самой земле, — это Дмитрий Елизаров, собрав последние силы, схватил зазевавшегося мучителя и теперь усиленно пытался повалить его в снег. Не желая проигрывать эту схватку, Григорий взревел, ровно дикий зверь, впавший в бешенство, и вцепился в руки Дмитрия Алексеевича. Но Елизаров держал крепко, наверняка задействовав последние силы, ещё трепыхавшиеся в его измученном теле. Наволоцкий же брыкался, крутился, рычал — всё казалось без толку. Более того, его собственные силы стремительно кончались, и Григорий чувствовал, как коленки подкашиваются — не ровен час, он рухнет на землю! Добраться до пистолета тоже не представлялось возможным — оружие лежало в нескольких метрах, да и чтобы его схватить, нужно было сначала отделаться от пыхтевшего за спиной Дмитрия, что, кажется, сдаваться точно не собирался.

«Ты проиграл», — мелькнуло в голове у Григория Александровича, когда Елизаров, сдавленно рыча, перехватил руку и железной хваткой вцепился в шею незадачливого преступника. Наволоцкий начал задыхаться, в ушах зазвенело. Дмитрий потянул воротник сорочки и с силой выдрал верхнюю пуговицу, немного оголив грудь своего оппонента.

«Помнишь?»

Григорий помнил тот голос, но, кажется, не помнил о чём-то другом, более важном. Он принялся лихорадочно перебирать в мыслях, что же мог позабыть и, главное, как оно могло помочь сразить накинувшегося Елизарова. В памяти беспорядочно всплывали отрывочные эпизоды прошлой жизни: посиделки с Викторией за столиком в той затхлой кафешке, пьяные, навязчивые приставания Романовской, вытянувшийся, как кишка, коридор приёмного отделения больницы… Реанимация. Обезумевший от горя Иван Левин. Чёрный дым.

«Попроси».

Григорий пальцами впился в руку Елизарова, предпринял ещё одну, отчаянную попытку сбросить интервента со спины — снова безуспешно; и, кажется, совершенно отчаявшись, стиснул зубы, силясь унять бурлящую ненависть, что расплёскивалась внутри его воспалённого сознания. О, хилый образ Ивана Левина — доверчивого простачка, что стоял тогда перед Григорием, понурив неразумную голову, и нервно теребил свою козлиную бородёнку. А этот дым, что обвивал несчастного! Клубился, забавлялся с его душою, ровно с игрушкой, брошенной на растерзание непоседливому мальчишке. Но что же скрывалось за тем эфемерным, тёмным существом? Григорий Александрович не знал. И только выбившийся из-под разорванного ворота кулон Гурьевой, давеча щеголявший кроваво-красным цветом, смог внезапно вернуть Наволоцкому ясность мысли — просто, без видимой на то причины. По тонким, стеклянным граням украшения пробежала еле заметная, дрожащая волна, следом — тот самый чёрный дымок, что стал отравлять благородный кармин. Тьма, будто метастазы, быстро разошлась по камню, постепенно обращая яркую кровь в самую настоящую душу вперившейся бездны.

Григорий уставился в темноту ноябрьской ночи, будто обнаружив в ней ответ.

— Убей, — просипел он еле слышно. — Убей его!

И мир вокруг внезапно озарился бурлящими огнями: багряные отголоски первородного греха, мерцающий, холодный свет индиго, воздетый над сотней склонённых голов, золотое сияние, изливавшееся из символов человеческого поклонения. Весь этот свет мешался, переплетался в одно сплошное марево, в котором уже ничего нельзя было разобрать. Пульсирующая суть низлежащего мира, наполненного воплями от нестерпимой боли и бесконечного горя; ужасающая, обнажённая нагота, как она есть — примитивная, но до трепета омерзительная. Невозможно было долго глядеть в эту бездну, ибо в разорванном теле этого невообразимо огромного чудовища пульсировало нечто — глубокое, мрачное и беспрестанно вопящее. И Создатель тому свидетель: кто глядел бы слишком долго в это чудовищное нутро, рисковал и сам обратиться в самое настоящее чудовище — не в уродливый фантом, каких Григорий неоднократно видел во снах, нет! То было истинное зло, как оно есть: отвратительное, пышущее неисчерпаемой желчью и настолько незыблемое в своих доводах, что ни у одного, даже самого преданного верующего, не возникло бы ни малейшего желания испытать на себе баланс этих вселенских весов.

Будто бы сотни раскалённых игл пронзили сознание Григория: оно так сильно вздыбилось в разгорячённом черепе, что казалось, даже самая крохотная мыслишка не могла теперь пробраться внутрь; белёсый глаз бешено завертелся в своей глазнице, точно норовил вывалиться наружу; плотно стиснутые зубы готовы были раскрошиться в любую секунду от нечеловеческого напряжения.

Наволоцкий медленно скосился в сторону, ровно собирался поглядеть на своего недруга. Чёрный зрачок замер, неслышно посылая в воспалённый мозг сигнал о том, что смерть, какой бы пугающей ни представлялась, должна явиться сейчас же, в эти безжизненные снежные пустоши Сиротского парка. Казалось, какая-то ужасающая, посторонняя сила наполнила измождённое тело Григория; но справедливо было заявить, что к тому моменту, когда некое существо вырвалось наружу из своей мрачной конуры, отпущенное на волю излившейся кровью невинных, от самого Григория Наволоцкого уже почти ничего не осталось.

Существо ещё сильнее впилось пальцами в тяжело дышавшего Елизарова, после неистово зарычало и с нечеловеческой силой сбросило недруга на землю. Дмитрий раскинул руки в стороны, ровно жук, завалившийся на спину и не способный самостоятельно подняться. Он слабо застонал и уставился ночному гостю прямо в его безжизненные глаза. Тот же переломил своё болезненное выражение лица в отвратительную усмешку, ногой наступил Елизарову на горло: Дмитрий захрипел, вцепился обеими руками в ботинок — сдвинуть его не хватило сил.

Существо нависало молча, ноги не убирало и с холодным презрением глядело на беспомощного, корчащегося страдальца. Так прошло секунд десять. Наконец, откинув со лба мокрые волосы, существо заговорило.

— Я больше не намерен бегать за тобой, ибо то занятие весьма утомительное. Пусть слабовольные вещают о давешних потерях и бесконечно воздыхают — мне на всё это глубоко плевать. Да и чего стоит это никчёмное зрелище… Человек разумный, искрящийся великой жаждой к познаниям и силами, дарованными откуда-то свыше, нынче ползает червяком под ногами и, вероятно, готов отдать все свои жалкие чувства, все стремления в угоду одной лишь… жизни.

Ночной гость обратил свой пустой взор вглубь Сиротского парка, ровно увидел там что-то невидимое другим, завораживающе поднял руку и провёл пальцем по воздуху, отчерчивая незримую линию. После презрительно хмыкнул и убрал ногу. Дмитрий судорожно вздохнул, схватился за шею, будто проверяя её целостность, и с трудом перевернулся набок. Существо же, не оборачиваясь, двинулось прочь.

— Все твои поступки, все твои… громкие словечки не помогут тебе ничего вернуть, — просипел Елизаров, сплёвывая кровь на белый снег. — Да будь ты проклят, Наволоцкий! Я ни черта не вижу!

Дмитрий Алексеевич гневно плюнул в сторону Григория, будто этим жалким действием намеревался его хоть как-то оскорбить.

— Твоё сумасшествие — всего лишь жалкая попытка вернуться к тому, чего не только не существует, но к тому же никогда и не было вовсе! Выдумал себе, что Виктория твоя… Как бы не так! Она ко мне тогда пришла, со мной она решила строить собственное счастье! А ты… вновь лезешь в чужую церквушку со своими никчёмными проповедями, мол, нужно поступать так и никак иначе; нужно душить пресловутую греховность и стремиться, прости Господи, к какому-то лучшему исходу! Бред! Какие ещё исходы? Обезумел совсем и тешишься верой, что обратился к мнимому свету, который светит только в твоей больной голове! И с чего ты вообще решил, что вправе вершить человеческие судьбы? Что вот эта твоя «греховность» истинна, и ты, ровно пастырь средь выжженной пустыни, проведёшь ораву неверующих к самым воротам Царствия Небесного?

Существо замерло на месте, а после неспешно обернулось к лежащему на земле оратору. Стеклянные глаза всё так же были совершенно лишены каких-либо чувств: ни единого живого огонька не мелькало в этом холодном зеркале опустошённой души.

Молча снеся все оскорбления, существо наклонилось и подняло с гранитной плитки пистолет.

— Я не пастырь, ибо за гипсовой маской у меня лицо великого грешника, что не способен отмыть и малой толики собственных грехов, — склонило голову набок. — Почитаешь меня слепым (видимо, из-за моего мёртвого правого глаза!), а сам-то блуждаешь в потёмках! Даже в этом про;клятом театре, который ты посетил только благодаря любвеобильной, глупой девке, умудрился заплутать, ровно в кошмарном лабиринте… Ведь ты и есть тот самый слепец, что не желает прозреть. А вот я… я готов принять на себя любую ответственность, любое оскорбление, брошенное мне в лицо. И не побоюсь остаться на самой обочине бытия, коли того затребует ситуация. Почитаю то единственным признаком несгибаемой воли живого существа, ведь отринуть всю эту чувственность многим не под силу… Впрочем, это всё пустые размышления. Они никчёмны и служат лишь для того, чтобы забивать существующие пустоты, дабы не так скучно было брести по дороге жизни.

Гость беззвучно подошёл к обессилившему Дмитрию Алексеевичу и без предупреждения, без тени каких-либо эмоций на своём монолитном лице, ударил его ногой прямо в грудь. Елизаров снова упал на спину и тихо застонал.

— Ты, видимо, всё ещё почитаешь в моём облике своего старого дружка — Григория Наволоцкого. Но ведь я не он; те господа скончались, ибо иного им не оставалось. Бродящее тело, что в некоторой степени трусливо и слабо, явилось сюда по зову собственного предназначения и моментально растворилось в окружающей темноте. Просто пустая, изношенная оболочка, сути в которой не больше, чем в твоей этой… любви. Фундаментальный вопрос мироздания… Глаза дурачат тебя, ибо видят лишь желаемое; слова обманут, ибо говорящий всегда направляет ведо;мого; чувства же — всего лишь побочный эффект, что загонит в могилу раньше срока. Это и есть цена, которую необходимо платить за саму возможность существовать среди полыхающих огней и суетных человеческих порывов. Цена высокая, но справедливая. И главный вопрос: где же пролегает та самая грань, что отделяет выдумку от действительности, всенепременное событие от никчёмной иллюзии? Не знаешь… А не мудрено! Резать неделимое — несусветная глупость… Не бывает добра без зла, созидания без разрушения и, конечно же, смерти без предшествующей ей жизни… Секунда — и яростный порыв безудержного танца окропит брызгами крови этот холодный снег; ещё одна секунда — и безжизненные тела падут на землю, потеряв навсегда последнее тепло внутри остановившихся сердец. Это и есть тот самый исход. Хороший, плохой или же ещё какой!

Существо ногой придавило грудь ослабевшего Елизарова. Дмитрий сделал жалкую попытку подняться и скинуть железную ступню, но, кажется, сил больше не оставалось — все истратил на давешнюю, отчаянную схватку. Из раны на плече тонкой струйкой продолжала сочиться кровь, превращая блиставший снег вокруг в багровое месиво, что при призрачном свете слабого фонаря казалось практически чёрным. Елизаров предпринял ещё одно движение, но снова неудачно; просто повернул голову набок и затих.

— Остановись, — только и смог выдавить он из себя хриплым шёпотом.

Существо, кажется, совершенно не заметило этой жалостливой мольбы и только отстранённо глядело на окровавленное, беспомощное тело, распластавшееся подле его ног. Елизаров лежал тихо, и лишь редкие всхлипывания выдавали в нём ещё тлевшие признаки жизни. Где-то вдалеке, на дереве, гаркнул чёрный ворон, словно призывал ночного гостя к решительным действиям.

Тот, кто ещё недавно был Григорием Наволоцким, на мгновение глянул в даль — туда, где чернели призрачные кроны вековых деревьев. Так ничего и не разглядев сквозь плотный снежный саван, он снова медленно обратил свой взор на поверженного. Секунду спустя рука его плавно поднялась, без колебаний направив дуло пистолета прямо в голову Дмитрия Елизарова.

Порыв ветра всколыхнул распахнутые полы пальто, взбудоражил спутанные волосы. Существо лишь с лёгкой досадой вздёрнуло верхней губой, будто заявленные ожидания от этой встречи с ненавистным визави никак не оправдались, и, помолчав ещё некоторое время, наконец заявило:

— До встречи. На той стороне.

Мгновение звенящего безмолвия; следом — выстрел, разорвавший тишину. Ворон, притаившийся среди голых ветвей, вновь задиристо гаркнул и, растрепав свои, отливающие синим перья, взмыл в чёрное, ночное небо. Каменные фигуры вокруг стояли неподвижно, точно сама смерть всё же приложила свои ледяные губы к их уже давно окаменелым лбам. Дмитрий Елизаров, как бы переняв царившее вокруг настроение, тоже теперь лежал, не двигаясь; из небольшой рваной раны медленно сочилась чёрная кровь, заливая девственный, белый снег. Чудилось, что ещё одна секунда — и поверженный вдруг поднимется со своего похоронного ложа, да начнёт бранью покрывать соперника. Только секунды шли одна за другой, а тело лежало всё так же неподвижно.

А существо исчезло, растворилось в метели, оставив опустошённого Наволоцкого наедине с бездыханным трупом и собственной совестью. Казалось, этот момент вселенской справедливости и незримого кармического баланса должен был наконец принести в ум то самое долгожданное успокоение, которого так не хватало в последнее время; но катарсиса не наступило — лишь всепоглощающая пустота, поразившая изнеможённое сознание, ровно метастазы раковой болезни, обнаруженной случайно и, несомненно, к тому моменту уже совершенно неизлечимой. Зияющая чёрная дыра во лбу Дмитрия Елизарова не была спасением, не была средством избавления от проблем, но была лишь очередным доказательством полной разорённости на некогда цветущем плато мыслей, жизнь на котором давно угасла и, кажется, безвозвратно. В тот самый момент Григорий подумал, что всё давешнее происшествие, в сущности, не имело никакого смысла: ожившие каменные изваяния, изматывающая игра на износ, совершённое убийство — в этом опустошённом мире ничего не изменилось, не пришло в движение и тем более не образовало того самого «лучшего исхода», о котором ещё накануне так страстно грезило воспалённое сознание. Лишь звенящая пустота сделалась ещё более звенящей, лишь яростные порывы бурана стали ещё более свирепыми. Холодный металл пистолета разъедал кожу ладоней, оставаясь таким же мёртвым, как, впрочем, и весь окружающий мир.

Наволоцкий безучастно глядел на жуткую картину совершённой расправы, а в его голове, казалось, погибли разом все мысли: было совершенно непонятно, что же делать дальше. Крикливый ворон улетел по своим птичьим делам, каменные фигуры стояли по-прежнему недвижимо — впрочем, как и положено безжизненным изваяниям. Григорий бросил пистолет в снег, прямо подле трупа — просто как никчёмную безделушку, исчерпавшую весь запас собственной нужности. Молодого человека уже даже не заботило, что кто-то может вскоре обнаружить оружие (а его обязательно обнаружат, когда выскочат на след совершённого преступления!) и после отыскать виновника этого злодеяния. Наволоцкому теперь было уже совершенно всё равно: пускай ищут, пускай обнаруживают! Всё вокруг сделалось вдруг никчёмным, не имеющим ни малейшего смысла, будто бы какое-то неведомое человеку существо одним небрежным движением перемазало ту привычную картину, что была так знакома глазу простого обывателя. Тогда вся действительность, все прежние чувства обратились в пыль — развалились на мелкие, ничтожные ошмётки незыблемого столпа, твёрдо поддерживающего саму идею будущности. Рухнула и последняя вера в злополучный «лучший исход». Григорий Александрович мысленно припомнил все свои былые чувства, стремления, слова, что были когда-то сказаны, и, несомненно, людей, что, казалось, играли в его маленькой жизни такую большую роль. Теперь же всё это разом обвалилось, как ветхий фундамент давно покинутого здания: осыпалось, будто пепел, из которого уже никак не выйдет собрать ничего путного.

Наволоцкий двинулся прочь. Он воткнул руки в карманы намокшего пальто, голову опустил в самую землю, ровно стыдясь поднять глаза к небу — будто бы там, за непроглядной пеленой пепельных облаков, за ним мог наблюдать сам небесный Отец и строгим, осуждающим взором порицать за содеянное преступление. Но пока Григорий медленно топал по занесённой тропке сиротского приюта, ни Бог, ни какой-либо призрачный фантом, ни даже случайный прохожий не встретился ему на пути и не застыдил за бессердечный поступок — вокруг было пусто, будто в пронизанном ледяным холодом аду уже не осталось ни нечисти, ни призраков, ни даже самого повелителя тьмы. Кажется, вся эта греховная свора давно уже выскочила из широкой, тёмной расселины в земле и побрела по спящим городам, беснуясь и горланя свои бранные, похабные песенки, будто показывая забывшемуся люду, что истинное место вселенского зла находится как раз таки в этих каменных джунглях, среди такого же греховного, ничтожного отребья.

Григорий Александрович ступал, еле перебирая онемевшими ногами, и совершенно не заботился о том, что кто-то мог услышать давешний выстрел или же стать случайным свидетелем кровавой расправы. Если бы в тот самый миг некто внезапно схватил бы Наволоцкого да заверещал: «Стой, убийца!» — так он, не колеблясь, остановился бы и, задравши руки, попросил казнить себя прямо на месте, без суда, без предварительного следствия. Возвращаться уже было некуда и незачем. Если показаться теперь на пороге бывшего дома, то кто бы его там принял? Виктория, маленькая Маша… Эти имена казались чужими, звучали неестественно, и Григорий всё больше задумывался о том, а были ли они вообще когда-нибудь по-настоящему значимы?

Теперь только размеренное движение тени, в которую окончательно обратился никчёмный банковский служащий Григорий Наволоцкий, нарушало мёртвый покой опустошённой могилы. Внезапно тень замерла на месте, превратившись в неподвижный, тёмный монолит. Голова её тихо повернулась туда, где лежал бездыханный труп, — на ту самую сцену, окружённую безмолвными каменными существами. Может быть, произошедшее и было неким миражом, привидевшемся ввиду пережитого ужаса (позже Наволоцкий пытался заявлять, что то было лишь наваждением, хитрой игрой его больного рассудка), но отчего-то выглядело всё настолько реалистично, что не позволило усомниться ни на секунду: всё явившееся взору было так же реально, как и навалившийся на спящую Лаценну яростный буран.

Поначалу Григорий Александрович даже решил, что ненавистная вьюга наконец затихла: он стал различать отдельные падающие снежинки, которые осторожно, ровно пух, высыпавшийся из разорванной перьевой подушки, принялись закручиваться в причудливых пируэтах. Но очень скоро он понял, что сатанинская метель всё ещё сильна и так же полна немой ненависти, а эти неведомые белёсые частицы есть нечто совершенно иное, может быть, даже внеземное. Молодой человек невольно протянул руку, силясь поймать эти невесомые пушинки: они вихляли, будто не желая попасть в ладони явившегося незнакомца. И едва уловимый, призрачный свет, исходящий от тех мелких крупинок, оставлял за собой тонкий, дрожащий след. Откуда именно взялись эти частицы — Григорий не понимал, но ему казалось, что они кружились именно там, где и была совершено давешнее убийство… То разлетались в стороны, гонимые неугомонным ночным бураном, то вновь сплетались в каком-то пульсирующем фокстроте…

Григорий заворожённо наблюдал: вид казался ему совершенно нереальным, потусторонним; отвести взор никак не получалось. Даже почудилось, что то был некий светящийся песок, только почти невесомый. Наволоцкий не мог дать никакого точного объяснения, откуда этот песок взялся: из иного мира? Или же он рождался прямо из его одурманенной событиями головы? Хотелось подойти ближе, схватить эти частицы, дабы прикоснуться наконец к чему-то поистине таинственному, чуждому обычному людскому пониманию. Но Наволоцкий стоял на месте, будто вкопанный: казалось, что не было уже сил двигаться, или же затаившийся в самой душе страх не позволял вернуться к месту недавнего преступления. Наконец, будто опомнившись от навалившегося транса, Григорий Александрович содрогнулся всем телом, судорожно прикрыл глаза и, не оглядываясь, побрёл прочь: подальше и от трупа Дмитрия Елизарова, и от этих мерцающих частиц, тихо круживших над телом убитого.

Торопливые, спотыкающиеся шаги — и вот сгорбленная фигура Наволоцкого окончательно скрылась за тёмным поворотом аллеи, унося с собой в ночь последние вздохи пышущего жизнью человеческого тела. Позади остались только обломки блестящего, хрупкого льда, плотный, белый похоронный саван, укрывший собой сына человеческого, и, конечно же, бездыханные каменные фигуры, которые кому-то и могли в бреду причудиться ожившими, но всё-таки являвшие собою лишь жалкую пародию на человека, неумелую попытку неизвестного умельца хоть на шажок подступить к самому Создателю, великому и непритязательному, чья рука одним нехитрым движением созидает безупречный стан или же миловидное личико. И лишь одинокий, чёрный ворон, всё то время молча наблюдавший за безумной пляской светящихся обломков Раппиоста, всё так же, как и давеча, сидел на ветке, разевая свой смоляной клюв. Его зоркие, глянцевитые глаза пристально вперились вослед растворяющейся в метели тени, и в них металась издёвка не только над безнравственным убийцей, но и над всем жалким человеческим родом, про;клятым, казалось, самим провидением ещё испокон веков.

На том наша мрачная хроника, конечно же, не кончается. Брошенный на произвол собственной судьбы несчастный человеческий сын, что так и не выстрадал до самого дна свою горькую участь, теперь отправился на суд к непреклонной судьбе — отправился безоружным, опустошённым донельзя и без какого-либо плана дальнейших действий. Последняя нажатая клавиша на ветхом, расстроенном клавесине, последняя, перевёрнутая страница — всё это лишь красивая форма слова, раздутая, претенциозная метафора, которой автор тщетно пытается прикрыть собственную неспособность полно выразить обуревающие его чувства. И хотя я и сам беден умом и слогом, всё ещё почитаю себя в меру способным рассказчиком, а своё произведение — насколько бы никчёмным оно ни казалось мне в минуты его написания — всё же весьма сносным для бульварного чтива. Ибо, как и было заявлено ранее, за всеми этими пространными размышлениями кроется некая сокровенная суть, что в своё время и перевернула всю мою жизнь с ног на голову, стала незримым водоразделом между скучной повседневностью и пугающим мистицизмом, неясным и совершенно отрицающим все общепринятые истины. Впрочем, о событиях той роковой ночи следовало бы рассказать ещё одну историю, набитую предательством, кровью и, несомненно, самой человеческой низостью; без той истории никак не выйдет обойтись. Ведь в самом начале, перечитывая трактат Григория Александровича, я немало пролил слёз — из неподдельного сочувствия, что было рождено из участия к несчастным героям этой хроники. Теперь же глаза мои сухи — всякая жалость кончилась, или же я попросту привык к этому беспросветному, всепоглощающему ужасу, коим до краёв переполнена вся история несчастной семьи Наволоцких.