Бабье лето 24-го

Я — фотокорреспондент. Я обожаю свою профессию. Я мечтал о ней с детства, с того самого момента, когда в мои руки попал простенький пленочный фотоаппарат, подаренный родителями.

Но тогда я еще не знал об этом. Я просто вдыхал ни с чем не сравнимый запах новенькой пластмассы, обнимая ладонями свое сокровище, и упивался легким жужжащим звуком, возникающим после нажатия кнопки «пуск».

Моя семья никак не ожидала, что этим подарком удастся на долгое время «приручить» мое странное и временами даже рискованное увлечение, так пугающее близких. А мне нравилось коллекционировать ощущения. Я изучал их, детально описывал и складывал заполненные карточки в деревянную шкатулку, выпрошенную у бабушки.

К моменту приобретения фотоаппарата у меня уже накопилась приличная коллекция. В ней были волнение и боль, радость и скука, тревога, печаль и даже любовь.  Правда, чувству любви отводились пока только две карточки.

Бабушка говорила, что любовь бывает очень разной, и, взрослея, человек узнает все новые и новые ее виды. Я к тому времени «изучил» пока еще только два ее вида: любовь к своей семье, — это была карточка «любовь №1» и любовь к нашему коту Пончику, — это была карточка «любовь №2».

Иногда мои эксперименты были вполне невинными, но чаще — опасными для жизни. Например, однажды я решил пройти по узкой перемычке, соединяющей два восьмиэтажных дома в районе старой петербургской застройки.

Люди, наблюдавшие за моим передвижением, были в ужасе. Когда я спустился вниз и посмотрел на переход между домами, мне стало по-настоящему страшно, я весь дрожал. Так в моей коллекции появилась карточка «страх».
Вечером у меня поднялась температура, на пустом месте, как сказала бабушка (ох, знала бы она…) .

Но, когда пришел дед и сел рядом, я не утерпел и рассказал ему все. Он переменился в лице и вдруг заговорил о войне. Дед никогда раньше не делал этого, как бы я ни просил, разглядывая его парадный китель, увешанный медалями. Я понял, что происходит что-то очень важное! Дед рассказывал о том, что не раз смотрел в глаза смерти, и что они с ней почти подружились.

— Но, понимаешь, — говорил он мне, — я знал, ради чего рискую жизнью! А ради чего рисковал ты?! Что дала бы твоя смерть? Зачем бы она случилась?

Я плакал и просил деда не говорить ничего родителям и бабушке, и он обещал. С тех пор дед никогда больше не заговаривал о войне, по крайней мере, при мне. Повзрослев, я понял почему.

И вот я стал счастливым обладателем фотоаппарата! Я понял, что с его помощью смогу ловить и оставлять себе абсолютно все впечатления, которые мне покажутся интересными! Я выходил на улицу, как на охоту, и фиксировал все, что казалось мне достойным внимания!

Это была совершенно новая жизнь!  Один процесс проявки фотографий чего стоил!  Мне была отведена целая кладовка, где я и пропадал, когда не фотографировал.  Новое увлечение настолько захватило меня, что я и думать забыл о своих карточках. Семья вздохнула с облегчением, а я уже не сомневался, кем хочу стать. Дед ревниво следил за моими успехами.

 Годы учения в университете я всегда вспоминаю с благодарностью!  По окончании альма-матер были многочисленные стажировки, командировки и путешествия. У меня получалось!  Сейчас я — фотокорреспондент, моя мечта сбылась, я обладатель прекрасной аппаратуры и сотрудник известного СМИ.

***
Бабье лето 2024 года, около 9 утра. Я иду по пустынной улице.  Светит солнце. Профессионалы называют такое солнце «мягким», т. е. таким, которое дает легкие, нерезкие тени. Бронежилет натирает плечо. Нестерпимо жарко! На голове у меня каска, из-под которой пот течет градом…, но снимать ее нельзя, — это опасно! На груди большими белыми буквами написано «ПРЕССА» .

Город, охваченный перламутровой дымкой, выдержан в пастельных тонах … Вдоль улицы высятся дома, спокойного светло-бежевого цвета, и ничто не нарушает покой сентябрьского утра. Но это обманчивая тишина.
Я поворачиваю за угол. Вспышка, скрежет, страшный звук и, на глазах, как в замедленной съемке, рушится жилой дом.
Грохот, пыль, раненые люди, мечущиеся домашние животные …

Спасатели разгребают завалы, нужно помочь оставшимся в живых.   Обгоревший остов дома, мягкий солнечный свет.  У подножия черной стены, развороченная клумба, комья земли и чудом уцелевший розовый куст.

Двое волонтеров с трудом удерживают окровавленного мужчину. Он рвется к развалинам дома.  Во время сигнала воздушной тревоги его жена с тремя дочерями бросилась в подвал. В это время он сам остался на улице, надеясь добыть воду, что и спасло ему жизнь. Но зачем теперь ему эта жизнь и как он вообще сможет жить?

Кровь с рассеченного лица капает на землю, несчастный беззвучно шевелит губами, пытаясь вырваться.
Привычным движением выбираю ракурс, кладу руку на корпус камеры, во мне говорит профессионал.  И, вдруг, я понимаю, что больше не в состоянии снимать чужую беду, боль, смерть и отчаяние, ну просто не могу, и все!

Я смотрю на оставшегося в живых мужчину, все еще не верящего в смерть своей семьи, перед глазами все плывет, одуряющий запах розового куста…

Я оседаю на землю, и откуда-то со стороны, как мне кажется, слышу собственный крик.

— Я ненавижу свою профессию, я ненавижу ее, и это «мягкое» солнце, и эту проклятую войну!

Ко мне подбегают какие-то люди.

— …  слишком долго пробыл в зоне военных действий, — доносится   чей-то голос, — это истерика, уводите его отсюда!

— Мне нужно снимать, — шепчу я, срывая с головы каску.

— Тише, тише, — товарищ по съемочной группе крепко прижимает меня к себе, — успокойся, все будет хорошо!
Его руки в крови.

— Ребята, помогите, кажется, он ранен!

Меня укладывают на носилки.

«Как же хорошо без бронежилета», — успеваю подумать я, отключаясь.

Подо мной расплывается красное пятно.  Безжизненно свисающая   рука ослабляет профессиональную хватку, и камера падает на асфальт. Но спасатели уверены, что я еще жив, и бегут к машине скорой помощи.

— Что с ним такое сегодня? — переговариваются мои товарищи, — он же и в Афгане был и в Чечне , столько смертей повидал, а теперь вот этот обстрел, погибшие, паника! Видимо накопилось, а тут еще дети!   Ничего, бог даст, — выживет.

Съемка продолжается