Русы Часть первая, глава седьмая

Глава седьмая
Заточение

I

Любаве снился дурной сон. Начался он жарко, сладостно. Будто Борислав прижался к ней, навалился всем телом, сжал, обнял, раздавил в объятьях. Нет, это летняя ночь, это звездное небо обняло, подхватило, понесло, уронило на зеленую траву, обдуло тело летним ночным ветерком и закружило в празднике. Праздник – ночь, праздник девичий, праздник лета, праздник Ивана Купалы. Звезды на черном небе, как алые маки в чистом поле, светятся, накрывают теплом и негой. Костры горят высоко, до самого неба, искры стрелами летят вверх, брызгами огня трещат, улетают в небо и звездами падают вниз. Девушки в светлых сарафанах ведут хороводы вокруг огня, и тепло разливается по земле и ласкает ноги. Лицо румянится, волосы жар раздувает, голова кругом, весело, страшно. Сарафан липнет к жаркому телу, сбросить его скорей, пусть ветерок целует грудь, и летняя ночь обнимает за плечи. Легко, радостно щекочет он спину. Девушки, как стайка, пугливых воробьев, летят в высокой траве, перепрыгивают через кочки, бегут к реке нагишом остудить в быстрой воде разгоряченную кожу. Длинные волосы, белые груди, легкие руки, как крылья, в водяных брызгах, кружатся в окатившем реку серебряном лунном свете. То ли девушки, то ли русалки.

Где подружки? Нет никого. Скорее к берегу. Кувшинки ли цепляют своими стеблями, руки ли русалочьи хватают за ноги, тянут на дно? Может, водяной шутки шутит? Борислав, Борислав, спаси меня. Вот и он: подхватывает, прижимает к себе бережно, держит крепко, ведет на берег. Как сладки твои поцелуи, как нежны твои объятия, как ласки твои сладострастны.

День сменяет ночь. Солнце высоко. В роще, священной роще, светло от берез. Кроны дерев прячут от зноя. Свежестью тянет от трав. Нарядные, в белых одеждах, взявшись за руки, выходят они с Бориславом на большую поляну. Тропинка ведет на холм, к родовому капищу. У подножья бьет из земли родник. Чистая ключевая вода искрится на солнце. В просвете деревьев серебрится река, огибая холм. Там, на холме, где раскинул лапы могучий дуб, их ждет старец-кудесник. Там место силы. Бориславу нужны силы. Скорей туда, на холм, возложить к алатырю-камню требы и дары. Тянет Любава за собой мужа, а он всё замедляет шаг, будто кто-то невидимый держит его, тянет назад. Уже видны деревянные фигуры богов. Лики Перуна, Велеса и Макоши устремлены за реку, туда, где восходит солнце. Встал Борислав, как будто ноги в землю вросли, и лицо у него недоброе, чужое. Стряхнул с себя ее руку и вдруг бросился бежать назад, не разбирая дороги.
- Борислав, стой. Куда ты? Борислав!

Бежит Борислав по высокой траве. Куда? Там же болото. Ходит ходуном под ногами обманчивая зелень, чавкает, пузырится черная бездонная жижа, ухает по-совиному, заманивает в свое чрево.
- Остановись, Борислав, остановись!
Иступленный Любавин крик тонет, глохнет в ядовитом тумане. Не слышит.
- Обернись. Взгляни на меня. Борислав!
Оступился, схватился за воздух, провалился в трясину. Бежит Любава на помощь, но ни палки, ни ветки под рукой. Тянет руку.
- Сюда, сюда. Дотянись, еще немного.
Нет, уже по грудь затянула грязная пропасть, спеленала вязкими оковами ноги и руки. Крепко держит болото, тянет вниз топь.
- Прощай, Любава.

Откуда они взялись – кикиморы? Их трое: маленьких, юрких, с мелкими чертами лица, длинными носами, с ввалившимися старушечьими губами, с мокрыми, в грязной тине, налипшими на лоб волосами. У одной волосы черные, у другой светлые, у третьей рыжие. Прыгают вокруг Борислава, суетятся, о чем-то переговариваются.

- Спасите его, пожалуйста.
Незаметно, под топкой водой, подхватывают они его под руки, вытаскивают из гибельной кашицы и быстро-быстро, перебирая по-паучьи ножками, увлекают за собой в дальний лес за болотом.
Жив. Только где же он теперь?

Любава проснулась от собственного крика. Подушка ее была мокрой от слез.


------------------------------------------------

В конце весны Марья понесла. К Любаве она заходила часто и больше не жаловалась на Любомира. Может быть, не хотела говорить, а может, всё и наладилось. Она складывала руки на животе и расспрашивала снова и снова, как это бывает, что Любава чувствовала, страшно ли, больно ли было. Разглядывала Аскольда со всех сторон: как он ест, как он спит? Успокаивалась на время и уходила.
И Любава оставалась одна с Аскольдом. Были и бабки, и тетки, и девки, и помощницы, но она всё равно была одна. Год прошел, как уехал Борислав, целый год. Или уже год, значит, скоро вернется. Только сны снятся нехорошие, и на сердце тяжесть. Один Аскольд ее радует: крепкий, красивый мальчик. Вон как в люльке ворочается, на волю просится. Не успеешь оглянуться, как меч отцовский в руки возьмет.

Царь ласков к ней. Боярин Мстислав навещает часто, спрашивает, не нуждается ли в чем. Нуждается, ох как нуждается: в муже своем, в Бориславе. Да не расскажешь об этом никому, а потому благодарит и царя, и боярина за заботу и улыбается прилюдно, и плачет в подушку, когда остается одна.

Лето теплом землю поит, радуется теплу и солнцу всё живое, выходит Любава с младенцем на руках, садится на бережок, и кружится голова от аромата трав, цветов, меда, мяты, а мысли на год назад бегут. Та же река, те же луга и тот же лес, те же привольные запахи льются с полей, так же стрекочут кузнечики и колдуют шмели над цветами, и до истомы парит летний зной. Так, да не так. Нет у причала лодки долгожданной, нет и гребца любимого. И от этого меркнет яркий день, и блекнет небо над головой.
«Возвращайся скорей, Борислав. Пусто без тебя. Без тебя и живу я наполовину.»






II

Странности начались на следующий день после отъезда византийских послов. Пришел королевский герольд и объявил:
- Благочестивый наш император Людовик повелел со всеми привилегиями, достойными послов, перевести посольство росов со всею свитою, включая русских купцов, на временное жительство в императорский замок Ингельхайм, где ждать им дальнейших его решений.

Замок оказался настоящей крепостью. Он стоял на высоком холме на берегу Рейна и большим полукругом был оцеплен высокой каменной стеной. Довольно просторный внутренний двор был вымощен булыжником и лишен всякой растительности. Посередине возвышалась массивная четырехугольная башня, венчавшаяся маленькими башенками по углам и высокой конусообразной крышей. Она производила вид мрачный, холодный и была почти лишена окон. Рядом, будто прислонившись к одной из стен башни, стояла церковь. Она вытянулась поперек и наполовину перерезала двор. Аккуратным полукругом ее обрамляла лужайка подстриженной травы – единственное зеленое пятно на всем голом, сером пространстве крепости. Было еще несколько больших каменных построек, более светлых и жизнерадостных, в которых и разместились послы, свита и купцы. Кроме них и почетной стражи, обосновавшейся в надвратной башне, в замке больше никого не было.

- Мне кажется, князь, что мы угодили в ловушку, - сказал боярин Кушка.
Они с Бориславом прогуливались по двору, обходя уже в который раз по кругу центральную башню и церковь.
- Мне с самого начала, - продолжал он, - не нравились эти франки. Особенно епископ Ансгарий. Скользкий он какой-то.
Борислав никак не мог понять, отчего Людовик, принявший их ласково, дружелюбно, так внезапно переменился к ним. Что-то произошло. Этот огромный каменный замок, в котором хватало для всех места, еды и питья, и не хватало только одного: свободы, - всё больше напоминал ему каменный мешок, темницу, из которой не было выхода.

Дни сменялись новыми днями, и ничего не менялось. Шептались меж собой слуги, недовольны были купцы. Видно, они долго совещались, прежде чем прийти к Бориславу. В покои к нему вошли трое: Алдан, Улеб и Адунь – самые старые из купцов.
- Объясни нам, князь, что происходит?

Борислав не стал лукавить.
- Будь моя воля, я бы давно вас отпустил. Почему нас здесь держат, сам не знаю. Когда на пиру я говорил с королем, то и про ваши заботы не забыл. Сказал, что хотим мы торговать, везти в эти страны меха, злато, деготь, другие товары, а здесь покупать к взаимной выгоде ткани и шерсть. Король благосклонно меня выслушал. А что случилось потом, и почему нас заперли всех в этом замке, честно скажу, не ведаю, сам понять не могу. Ни вельмож своих, ни гонцов император не шлет. С кем еще говорить, не со стражей же?

- Спасибо, князь, что правду молвишь. Ты на нас не гневайся. Если что, горой за тебя встанем, - сказал Улеб.
- Жаль, баньки нет. Последний раз в Константинополе парились. Да разве есть в этих дремучих краях бани, не то, что у нас. Хорошо, хоть колодец с водой имеется, - рассуждал Адунь.
- Ты на нас рассчитывай, князь. Мы же русские люди. Вместе сюда шли, вместе и неволю будем терпеть, - сказал Алдан.

Всего в императорском плену оказалось двадцать два руса: посланники Борислав и Кушка, восемь человек из посольской свиты и двенадцать купцов. Неприкосновенность посольств – неписанный закон, признававшийся всеми государями и странами, доселе незыблемый, был растоптан королем франков Людовиком Благочестивым.


-----------------------------------------------------


Спустя месяц в сопровождении двух вельмож и толмача в крепости появилась императрица Юдифь. Она сразу прошла к князю Бориславу. Вельможи остались ждать ее во дворе замка.

- Я только что узнала, что вас держат взаперти в этом замке, князь. Это ужасно.
Толмач переводил на греческий, который Борислав уже довольно хорошо понимал. Оказалось, что и королеве знаком этот язык.
- Я немного говорю по-гречески. Надеюсь, мы поймем друг друга.

Толмач вышел, и они остались одни. Борислав после первоначальных приветствий теперь не спускал глаз с императрицы, ждал ее слов, и слабая надежда, что эта решительная, красивая женщина пришла им помочь, забилась жилкой в голове. В ее лице странным образом сочетались надменность и мягкость, властность и женственность, холод и страсть. Каштановые волосы были аккуратно уложены под причудливой шляпкой, большой вырез длинного платья невольно притягивал взгляд, на талии оно было перехвачено широким поясом, подчеркивающим фигуру. Высокий лоб, прямой нос, чувственные губы, зеленые глаза создавали образ чистой, царственной гармонии.

Императрица молча разглядывала Борислава и вопреки всем приличиям не скрывала своего интереса. Князь первым нарушил молчание.
- Я хотел бы знать, ваше величество, почему нас держат взаперти в этом замке?
Юдифь сидела напротив, слегка придвинувшись к нему, словно опасаясь, что ее могут подслушать.
- Король легко поддается чужому влиянию. Этот несносный Ансгарий наговорил ему, что ваше посольство – это только прикрытие, чтобы проникнуть в тайны империи.
- Это же нелепица. Как такое могло прийти ему в голову?

Юдифь придвинулась еще ближе. От нее пахло миндалем и еще какими-то терпкими травами, от которых кружилась голова. Грудь ее вздымалась. Она казалась взволнованной.
- Ансгарий несколько лет прожил в Свеонии*. Он стал слишком подозрителен. Я ему не верю. А вам верю, князь, и постараюсь помочь. Я еще раз поговорю с Людовиком.
- Благодарю вас, ваше величество.
- Ах, к чему эти церемонии? Я хочу, чтобы мы стали друзьями. Норманны, северные росы, я далека от политики. Просто хочу помочь, потому что вы мне нравитесь, князь.

Юдифь, сама того не желая, проговорилась о главном: норманны и северные русы. Вот в чем разгадка их заточения, и Борислав ухватился за эти слова.
- Выходит, дело в том, что мы собрались отправиться к варяжским русам, а это оказалось нежелательным.

Юдифь прикусила губу. Он совсем не обратил внимания на то, что она сказала. Он пропустил мимо ушей ее последние слова.
Императрица встала.
- Может быть, вы в чем-то нуждаетесь, князь? – спросила она холодно.
- Если можно, передайте, пожалуйста, книги на греческом. В этом замке так много всего, даже свободного времени. Не хотелось бы его тратить впустую.
- Прощайте, князь.
Борислав поклонился.

В этот вечер императрица никого не принимала. Сначала в ней, как в кипящем котле, переваривалась и кипела злость, обида, задетое самолюбие, и хотелось задушить этого князя или посадить его в темницу, или пойти к Людовику, сочинить какую-нибудь дурную историю и со слезами рассказывать, как ее унизили. Понемногу обида ушла, и Юдифь подумала, что этот князь просто варвар и тупица, и ничего не понял из того, на что она намекала. Потом она стала улыбаться и говорить себе, что так даже интереснее, что легкие победы над мужчинами всегда заканчивались разочарованием. Потом она представила, как будет мучить его своей близостью и недоступностью, как он будет умолять ее дать ему хотя бы надежду на ее любовь, и совсем развеселилась. Нет, их близость еще впереди, всё только начинается, и тем слаще будет миг, когда она позволит ему всё. Она представила себе Борислава, она нарисовала в своей голове картину, в которой были страстные объятия, жаркие поцелуи, смятая постель и переплетенные тела, и к ней снова вернулось хорошее настроение.

-------------------------------------------------------

- В этом и состоит причина нашего заточения, - закончил Борислав.
В комнате сидели боярин Кушка и купец Алдан. Князь рассказал о своей встрече с императрицей и о том, что их намерение идти к северным русам, видимо, нарушило планы короля относительно норманнов, а в войне куршей со свеонами, Людовик, скорее всего, поддерживал последних. Это всё объясняло. Неясным оставалось только одно: что теперь будет с ними?







*Свеония – нынешняя Швеция












III

Вернулись византийские послы и, кроме заверений короля Людовика в вечной дружбе, не привезли ничего. Феофил рассчитывал на другое: на военную помощь против арабского халифа. Последние неудачи в Малой Азии и на Сицилии подтачивали не только Византию, они изнутри, медленно, невидимым червем убивали и самого императора ромеев. Он сделался особенно раздражителен, пил много холодной воды, чтобы остудить мучивший его внутренний жар, но даже студеная вода казалась ему теплой. Порой ему представлялось, что он один сопротивляется гигантскому спруту, обхватившему Европу со всех сторон, называвшемуся арабским Халифатом. Другие правители, что в Испании, что в империи франков, были заняты внутренними заботами, и непомерная по тяжести ноша защиты христианского мира и его южных земель легла на его плечи. Флот Венеции, с которой был заключен союз, арабы сожгли, на короля Людовика, как оказалось, надеяться не приходилось. Хотя, может быть, временно?

Феодосий, посланник императора, рассказывал о том, как с великими почестями принимали посольство Византии, как король Людовик кричал здравицу в честь императора ромеев, а Феофил еще более хмурился и раздражался.
- Его сын Лотарь правит в Италии. Что мешает ему выступить против арабов?
- Внутренние раздоры, василевс. Король Людовик издал указ о новом разделе империи: на этот раз между Лотарем и младшим сыном Карлом. Средний сын, Людовик Баварский, уже поднимает войска.
- Как здоровье короля Людовика?
- Говорят, что он стал очень болезненно воспринимать различные знамения. Было нашествие саранчи и засуха, но его не столько тревожат неурожаи, сколько связанные с этим приметы.

Феофил недовольно морщился. Послание короля Людовика в той части, где он писал о русских послах, удивляло и настораживало.
- А что ты, Феодосий, думаешь о русских посланниках?
- С боярином Кушкой я почти не общался, а вот с князем Бориславом мы часто разговаривали. Он человек умный, и характер имеет открытый и добросердечный.
- Как король Людовик отнесся к русским послам?
- Доброжелательно и ласково. Пообещал, что обдумает, как помочь им переправиться на берега Варяжского моря к северным росам.
- Как ты думаешь, Феодосий, этот русский князь – действительно тот, за кого себя выдает?

Феодосий даже сразу не нашелся, что ответить, настолько странным и неожиданным показался ему этот вопрос императора. Наконец, сказал:
- По моим наблюдениям, василевс, русский князь из той редкой породы людей, которые не умеют лгать.

Император махнул рукой и остался один. Он сидел в диванном зале, но даже фонтан фиал не успокаивал раздражение, тревога лишь нарастала.
«Вот еще одна забота, - думал он, - что делать с росами, если они вернутся в Константинополь.» Феофил ценил в людях ум и знания. Сам он получил прекрасное образование и старался окружать себя не пустословами, не льстецами, а людьми образованными и сведущими в науках и искусствах. Потому и к посланнику хакана росов князю Бориславу, несмотря на первоначальное предубеждение, испытывал уважение, да и мнению о нем Иоанна Грамматика и епископа Феодосия доверял. Только теперь это уже было не важно, а важно другое – мнение короля Людовика. Не стоит даже гадать, с чем связаны его подозрения, и насколько они верны. То, что Людовик написал о росах – это сигнал ему, Феофилу: забыть об этих язычниках, вычеркнуть из памяти, словно их и не было. Император Запада – единственный, кто может помочь в войне с арабами. А после того, как они сожгли его родной Аморий*, война с арабами – его личное дело. Да и с хазарами не стоило ссориться. Тут же узналось о переговорах с росами, тут же появился посланник Хазарии с дарами и поклонами и стал елейным голосом напоминать о договоре с Хазарским каганатом. Кланяется, а глазки бегают, злые, хитрые. Нет, нельзя этих хазар отталкивать. Хотя сами и не выступают сейчас против Халифата, но сдерживают арабов в северных пределах, да и в императорском войске хазар достаточно много. Приходится выбирать, и выбор этот не в пользу росов.»

Для Феофила было заманчиво, подобно Людовику, обращавшему викингов в христианство, послать проповедников к росам, но ситуация изменилась. Что же делать? – надо чем-то, кем-то жертвовать. Только сделать это нужно тихо, чтобы не узналось, чтобы хакан росов не заподозрил неладное. В большой игре, которую вел император Византии, приходилось жертвовать теми, кого он не считал сильными фигурами. Росы были слабы, значит обречены. В отличие от короля франков Людовика император Византии не испытывал сомнений в правильности своего выбора.

Феофил приказал вызвать Петрону.
Петрона Каматир умел понимать даже то, что сказано не было. Он должен был встретить русских посланников, если они вернутся в Константинополь, и тайно, под почетной охраной переправить их и всех остальных росов что будут с ними, на один из островов в Мраморном море, где разместить их с надлежащим вниманием и там ждать дальнейших указаний императора.

Так, уже во второй раз, была решена участь русских послов.





*Аморий – византийский город, в котором родился и провел детство     император Феофил.










IV

Епископ Феодосий сдержал слово, данное князю Бориславу перед отъездом. У костра, на привале, под звездным августовским небом он рассказывал Богдану о деве Марии и о рождении Исуса, о царе Ироде и подношениях волхвов, и эти чудные истории ложились на благодатную почву романтической юношеской души. Богдан оказался хорошим помощником и смышленым учеником. Он уже неплохо говорил по-гречески, и из его рассказов Феодосий узнал, что невесту его зовут Леония, и лучше ее нет никого на свете. Выяснилось, что епископ был когда-то дружен с покойным мужем тетушки Хариты и знаком с этой семьей.
- Достойное семейство, - сказал он.

Ему, видимо, доставляло удовольствие опекать юного роса, а возможность обратить в христианскую веру еще одного язычника грела его сердце. Настал день, когда Феодосий сказал: «Теперь ты готов». В чистых водах Дуная Богдан принял крещение.
В эти несколько месяцев обратной дороги в Константинополь его не оставляло ежеминутное ощущение радости. Любовь и новая вера будто соединились в душе и в сознании и стали для него понятиями равнозначными. Когда он думал о своей любви, ему хотелось молиться, а когда задумывался о вере в Христа, понимал, что в ней уже заложена любовь. Это было настолько необычно и приятно, что он начинал улыбаться без причины, просто от того, что день был теплым и светлым, от того, что солнце играло бликами на воде, от запаха леса и скошенной травы, от того, что звезды на бархатной подушке неба казались ярче и ближе.

Когда они вошли в Константинополь, и мысленно Богдан уже был там, в белом доме, спрятавшемся в саду, рядом с Леонией, Феодосий сказал ему:
- Не торопись, сын мой. Неужели ты хочешь предстать перед своей невестой в пыли и грязной одежде? Ты должен быть чист и свеж, как и подобает жениху. Остановишься у меня, а завтра я сам введу тебя в дом твоей избранницы.

Халкидонский епископ происходил из рода патрициев и в Византии был человеком известным и почитаемым. До того, как возглавить посольство к королю Людовику, он служил посланником василевса в Венеции и считался доверенным лицом императора Феофила. Видимо, он заранее позаботился о том, чтобы предупредить хозяйку дома о своем визите. Их ждали. На пороге дома их встречали Харита и Леония.

С той секунды, как открылись ворота, и Богдан увидел ту, о которой так долго мечтал, кто приходил к нему ночами во сне, кого он представлял так часто рядом с собой, о ком думал все эти месяцы и разговаривал про себя, - с этой секунды он словно провалился в сон, дивный сон, ставший явью. Он не сводил глаз со своей Леонии и улыбался. В первый миг она не заметила его или не поняла, что это может быть он - здесь, рядом с епископом. И вдруг лицо ее изменилось, и целая палитра чувств, которая показалась Богдану дороже и искреннее любых слов, отразилась на ее лице. Сомнение, удивление, радость, такая неподдельная радость, что вспыхнули, просияли, потеплели ее глаза, и Богдан понял: его ждали, его любят.

Приветствия тетушки Хариты вдруг споткнулись при виде симпатичного юноши в костюме вельможи, стоящего рядом с епископом. «Не может быть! Богдан! Вернулся!» Феодосий подтолкнул юношу вперед и улыбался мягко, глазами и уголками губ.

- Это не тот отрок, которого вы знали. Этот новый Богдан крещен в христианской вере. И вот невеста его.
Он взял за руку Леонию и подвел ее к нему. Лицо Леонии зарделось маковым цветом, грудь вздымалась, черные волосы вороньими крылами накрывали плечи, белые длинные пальцы были похожи на лепестки лотоса.

- Здравствуй, Богдан.
Голос ее, нежный и мягкий, как лютня, ласкал слух.

Харита вдруг засуетилась, повела гостей в дом, усадила за уставленный яствами и винами стол, и в комнате сделалось светло и торжественно, как в святой праздник.
- Я сам обвенчаю вас, дети мои. Осталось только назначить день.


------------------------------------------------

В день венчания сознание будто отстранилось от происходящего и выхватывало из этого водопада чувств и событий яркие, как солнечные пятна на зеленой траве, мгновения.

Леония в белом подвенечном платье. Черные шелковые волосы, убранные в плат, оттеняют белую, как снег, кожу и лицо цвета утренней розы. Ступает плавно и величаво и похожа на плывущего по озеру лебедя. Только глаза, огромные, сверкающие на солнце, как агаты, глаза выдают радость и смятение чувств.
Солнечный, яркий воскресный день. Небо над головой бездонное, чистое. Толпа возле церкви расступается, дает им дорогу. Бросают под ноги розы и яблоки – символы плодородия и достатка.
В церкви светло и тихо. Но свет другой: приглушенный, рассеянный, льется сверху широким потоком, снизу дрожит свечами. Пахнет воском и ладаном. Подносят кольца на блюде: золотое и серебряное. Руки, будто сами по себе, надевают их друг другу на палец. Возлагают венцы на головы. Как ей идет эта корона. Прекрасная королева Леония. Вдвоем выпивают вино из чаши, и вдребезги разбивается чаша сия, чтобы никто больше не смог прикоснуться к ней. Феодосий сегодня особенно величав и торжественен.
«Господи Боже, славою и честью венчай их.»
Всё. Теперь они муж и жена. Навечно.   

День раздулся во времени и кажется нескончаемым. Комната Леонии наверху, здесь он не был, усыпана цветами, украшена дорогими тканями. Они спустились в сад, к гостям, рука об руку. Рука ее обжигает, грудь ее волнуется, как после бега, близость ее стана накрывает невидимой теплой волной. Гости уже расселись за длинными столами. Их много: родственников, знакомых, близких и дальних, почетных гостей. Лица их сливаются. Слуги подают на стол, суетятся, как стайка воробьев вокруг корма, и улетают. Тетушка Харита командует. Они во главе стола, почти не едят и не пьют. Кто-то говорит, садится, встает, пьют за них, и только звон блюд и чаш в ушах. Они сидят прямо, глядят перед собой, и гости, и лица мешаются и тянутся длинными рядами лиц. На сцену выходят мимы, актеры, танцовщицы, всё смешалось перед глазами, будто они одни, а танцы, лица, мимы, гости – отдельно от них. Свадебный пир кружится хороводом, а они сидят и терпеливо ждут, когда закончится этот пестрый, шумный, веселый спектакль.


  -------------------------------------------


Мягкий, танцующий по потолку и стенам свет горящих свечей освещал свадебные покои. В воздухе разливался тонкий аромат фиалок. Леония лежала на боку, прикрывшись легкой шелковой тканью. Ее ждущие глаза просили: «Будь ласков со мной. Будь нежен со мной.» Ее руки, как сложенные лебединые крылья, были прижаты к груди. Искрящиеся на свету волосы темным бархатом покрывали плечи. Маленькие ступни робко и беззащитно выглядывали из-под покрывала. Белая ткань обволакивала тело и очерчивала плавные линии плеч и груди, крутое бедро и длинные, стройные ноги.

Богдан, не сводя с нее глаз, прилег рядом и осторожно, едва касаясь кончиками пальцев, провел рукой по этому манящему изгибу: от плеча к бедру, - и почувствовал дрожь, пробежавшую под ладонью, и услышал, как колотится ее сердце. Тогда он прижался ближе, обнял ее и поцеловал в сладкие малиновые губы. Она ответила, и губы ее, похожие на распускающийся бутон, пахли розой. Нетерпеливой рукой он отбросил окутавшую ее ткань, словно не шелк, а стена разделяла их. Губы его уже спускались ниже и целовали вишенки ее груди, рука ласкала упругий стан, аромат ее кожи кружил голову, волосы ее дышали весной, жар ее тела сжигал разум. Его губы и руки были повсюду: они обнимали плечи, они целовали шею, они сладким горячим медом растекались по животу и груди, и она уже сама всем телом прижималась к нему и губами, как слепой котенок, тыкалась в его грудь, и искала его губы. Невероятная сила подхватила ее горячей волной, опрокинула навзничь и понесла, закрутила, закружила, как лодочку в бурном море. Она закрыла глаза и отдалась на волю этих могучих волн. Их руки и ноги сплелись, тела их слились воедино, они то отталкивались, то соединялись вновь, и казалось, что они борются друг с другом, и непонятно, кто одержит верх, но в этой яростной, сладостной схватке не было побежденных, да и вообще никого не было на всем белом свете, а были только он и она.




V

Шли месяцы, а в положении пленников замка Ингельхайм ничего не менялось. Их не ограничивали в еде и питье, в пределах крепостной стены они гуляли, где и когда вздумается, центральная башня, мрачная и пустая, была ими исследована до последнего камушка, а двор, голый, как высохшее дерево, ничего, кроме раздражения не вызывал. Среди купцов вспыхивали ссоры, старикам приходилось их разнимать и успокаивать. Боярин Кушка ходил мрачный и как-то сказал Бориславу:
- Если напасть на стражников всем скопом, может, и получится. Заберем оружие и уйдем отсюда.
- Куда, боярин? Места здесь чужие, и дня не пройдет, как нас схватят. Тогда пиши пропало.
Боярин и сам это хорошо понимал. Его воинственный пыл угасал, и он устало качал головой:
- Тошно здесь. Эх, чужбина.

Борислав оказался счастливее своих сотоварищей, изнывавших от безделия и замкнутого пространства. Книги, о которых он просил императрицу, были доставлены, и теперь время бежало быстрее. Поначалу с трудом, пропуская незнакомые слова, пытаясь уловить суть, фраза за фразой, страница за страницей, он погружался в образы неизвестных ему людей, в их деяния и в их подвиги, и огромный мир открывался ему. Он никогда не предполагал раньше, что есть такая сила, как книги, сила, для которой не существует преград: крепостных стен, расстояний или времени. Он настолько увлекся чтением, что даже заточение, постылые стены замка и оторванность от родины стали казаться ему чем-то иллюзорным и проходящим. Сошедшие со страниц люди, полководцы, герои, святые, целые миры, рождающиеся в его голове, были настолько зримы, словно он видел их своими глазами, и настолько интересны ему, что всё остальное отступало, терялось и переставало так тяготить его.

Книги назывались «История войн Юстиниана» и «Жития святых». Днем Борислав обычно читал: то в своих покоях, то устроившись во дворе замка – где-нибудь в уголке, в тени башни, в зависимости от погоды.

А ночью, в своих снах, он переносился к Любаве. Каждый раз она являлась ему по-новому. То она бежала по зеленому лугу, раскинув руки, как крылья, ему навстречу. Мелькали в траве босые ноги, красный сарафан раздувался на ветру колокольчиком, волосы были распущены и светились, словно кусочек солнца запутался в них. На лице ее было столько радости, столько света, что хотелось обнять ее, прижать к себе, окунуться с головой в этот бегущий светлый поток. Глаза искрились, как брызги родниковой воды на солнце, от нее пахло молодыми медовыми травами, и вся она дышала юностью, свежестью, теплом и любовью. То представлялась ему в их горнице. Она сидела рядом с колыбелькой, положив руку на край люльки, качала ее тихонько, напевала вполголоса: «Спи, младенец мой прекрасный», - а глаза были грустные-грустные. Но чаще она приходила к нему нагой, разгоряченной от любви, жаркой от объятий. Он вдыхал аромат ее тела, он ладонями чувствовал, как в тугую тетиву вытягивается ее спина, он слышал ее горячее дыхание и стук сердца, он ощущал прикосновение ее груди, он растворялся в этой шелковистой, сладкой коже и тонул в омуте ее губ, а потом просыпался хмельной ото сна и бил кулаком по пустому ложу.

Однажды ему приснилась Юдифь. На ней было платье с глубоким вырезом, открывающим белую шею, подножие холмиков ее груди и ложбинку меж ними, похожую на вход в лисью нору. Она склонялась к нему всё ближе, каштановые локоны щекотали лицо и пахли миндалем. Взгляду некуда было бежать, и он не мог оторваться глазами от этой ложбинки, она манила его и кружила голову, как дурман-трава. Платье ее медленно сползало, обнажая грудь, бедра, ноги. Она возвышалась над ним, как охотница над поверженной дичью, и улыбалась. В этой улыбке не было жизни и тепла, а было лишь торжество победительницы. И вдруг на глазах кожа ее стала вянуть, как схваченная снегом роза. Грудь ее будто сдулась и обвисла, лицо пожелтело и сморщилось, шея сделалась дряблой. Борислав вскочил, оттолкнул ее и увидел перед собой старуху. Там, где только что чувственные губы изображали улыбку, шамкал беззубый рот, руки повисли сухими ветками, живот раздулся. Она, казалось, не замечала происшедшей с ней перемены и всё пыталась его обнять. Наконец, ему удалось вырваться, стряхнуть с себя цепкие пальцы, выбежать на воздух, на свет, на волю. И когда он немного отдышался, услышал голос отца: «Крепись. Залей жар ледяной водой и крепись. Ты – посланник.»

Борислав открыл глаза, а в ушах еще звенели и понемногу затихали, как дальнее эхо, слова: «Ты – посланник».

-----------------------------------------------

Императрица Юдифь приходила не только во сне. В этот раз она была сдержанна и деловита: поинтересовалась, получил ли он книги, нет ли трудностей с чтением на греческом, есть ли еще пожелания, и, наконец, перешла к главному.
- Я говорила о вас с Людовиком. Вы и ваши люди сможете вернуться в Константинополь вместе с нашим посольством к императору Феофилу. Не стоит благодарности, князь. Я искренне хочу вам помочь.
Ах да. Вам, как послу, могут предоставить покои в королевском дворце и свободу передвижения в Ингельхайме. Мы могли бы чаще встречаться.
Боярин Кушка? Я совсем забыла, вас же двое. Я что-нибудь придумаю.

Императрица говорила отрывистыми, будто не связанными друг с другом фразами, но у Борислава сложилось впечатление, что речь ее была хорошо продумана заранее. Ему вспомнился сон. Нет, она не производила отталкивающего впечатления. Она была красива и умна, уже не молода, но всё еще соблазнительна.
- Благодарю вас за вашу заботу, ваше величество. Но я отвечаю за всех своих людей. Нас здесь двадцать два, и, конечно же, это слишком много, чтобы королевский дворец мог принять всех, и вряд ли король даст всем свободу передвижения, раз уж он запер нас в этом замке. А без них я никуда не уйду.
Видно, королева, ожидала подобного ответа. Она кивнула и ушла.

А через седмицу вернулась, едва сдерживая слезы.
Она присела совсем близко, и опять закружилась голова от пряного теплого аромата, исходящего от нее. Голос ее был густой, медовый, и речь прерывалась паузами, будто ей не хватало воздуха, и тогда грудь ее вздымалась, и ложбинка, похожая на вход в лисью нору, оказывалась прямо перед глазами.
- Вы помните, князь, графа Бернарда? Вы видели его на пиру. Это мой хороший друг. Он вынужден был уехать. При дворе не осталось ни одного человека, который мог бы защитить меня. Умоляю, Борислав, будьте моим другом. Не дайте мне погибнуть.
Она сжала его руку и придвинулась еще ближе.
- Чем же я, пленник короля Людовика, могу помочь вашему величеству?
- Зовите меня Юдифь. И вы не пленник, Борислав, вы – посол. Ваше место при дворе. Я уже приготовила покои для вас в королевском дворце. Переезжайте во дворец, умоляю вас. Там вы сможете защитить меня.

Бориславу показалось, что он задыхается. Ее нога касалась его ноги. Тонкая ткань, разделяющая их, только усиливало желание. Лоб покрылся испариной. Нет, невозможно. Он явственно услышал голос отца: «Залей жар ледяной водой». Да, ледяной водой рассудка. Только так. Эта сирена затягивает в свои сети ему на погибель. Он вспомнил давешний сон. Только тогда отпустило. Жар схлынул. Рядом сидела чужая женщина, развратная, как весь ее королевский двор.
Борислав встал.
- Простите, ваше величество. Я чужеземец и вряд ли смогу быть вам полезен при королевском дворе. И судьбу свою, какой бы она ни была, хочу разделить с моими товарищами.
- Что же, - холодно ответила она. – Вы сделали свой выбор. Прощайте.

Неизвестно, во что бы вылилась месть отвергнутой женщины, и какими гибельными последствиями для пленников обернулся гнев императрицы, если бы ни случилось события, перевернувшего жизнь не только королевского двора, но и всей империи франков. О пленниках на время забыли, и более важные государственные дела всколыхнули умы властителей христианского Запада.   
 
   



VI

На небе появилась комета. Сотни людей собирались на улицах и площадях, задирали головы и глазели на невиданное зрелище. Говорили, что это знак, что не к добру это хвостатое чудовище. Шептались, что комета предвещает смерть короля и конец империи.

Липкий, навязчивый, сосущий под сердцем страх смерти день и ночь не отпускал короля Людовика весь последний год. Страх дятлом стучал в голове, он выпивал изнутри кровь и силы, и даже долгие молитвы не помогали прогнать его могильный холод, съедающий душу. Небесные знамения пугали неотвратимостью приближающейся кары и смерти и преследовали его, как ночной кошмар, от которого хотелось спрятаться с головой под одеяло или убежать туда, где не будет этих страшных знаков. Придворные не раз слышали, как из королевской опочивальни доносились крики: «Прочь! Прочь!»

Месяц назад случилось солнечное затмение, теперь эта комета. Император приказал позвать духовника и долго беседовал с ним.
- Правда ли, что подобные небесные знамения следует считать предвестниками перемен царствования или смерти правителей? – спросил он.
На что священник ответил из пророка Иеремии: «Они будут ратовать против тебя, но не превозмогут тебя, ибо я с тобою, говорит Господь, чтобы избавлять тебя.»
Эти слова немного успокоили короля, и он громко, так, чтобы услышали вельможи и епископы за дверью, сказал:
- Мы должны бояться только Того, кто создал и нас, и это светило, однако появление подобных знамений может служить на пользу пробуждения грешников от их усыпления.

Но сам чувствовал, что силы оставляют его, и уже невмочь противиться неизбежному. На людях Людовик еще старался скрывать свою немощь, но наедине с собой опускал руки и склонял голову перед победившим его, раздавившим его страхом смерти.
Лето вливалось в окно солнцем, теплом и свежим ветерком с Рейна. Только оно уже не могло ни согреть его, ни спасти. Временами невыносимо сдавливало грудь, бил озноб, становилось трудно дышать.

На одном из рейнских островов напротив Ингельхайма для императора соорудили шатер, чтобы свежий воздух облегчил недуг. Не помогло. Боли в груди усиливались. Любая пища вызывала рвоту. В течение последних сорока дней он питался только хлебом и возносил хвалу Господу за этот неурочный пост.

Умирал он медленно и страшно. Смерть словно откусывала от него каждый день по маленькому кусочку, растягивала пытку, будто радуясь его страданиям и боли, и не торопилась его забирать. Пока хватало сил, он беспрестанно молился, каялся и как когда-то во время публичного покаяния мучился душой, так теперь испытывал невыносимые физические муки.

Кроме слуг, на острове никого не было: ни духовенства, ни вельмож, ни жены, ни детей. Иногда казалось, что он уже умер, и все близкие поспешили забыть о нем, и только жуткая боль напоминала ему о том, что он еще жив. Он не жаловался и не обижался на то, что все покинули его в тот момент, когда он более всего нуждался в них. Он молился за них и каялся в своих грехах, но это не приносило облегчения. В последние дни просветления он задался вопросом: «Я хотел людям добра, так что же я сделал не так? За что такие страдания? За что одиночество? За что похоронили меня заживо, ведь я жив еще?» И сам в себе нашел ответ: «Когда человек слаб, его доброта оборачивается бессилием, а бессилие злом.»

В воскресенье на маленьком пустом острове в полном одиночестве Людовик Благочестивый умер. Из всей родни только сводный брат Дрого, архиепископ Меца, позаботился о бренных останках императора. В присутствии епископов, аббатов, графов, вассалов и простого люда он похоронил его прах в церкви святого Арнульфа, легендарного основателя великого клана Каролингов.

Начиналась грызня за корону и за империю между королевой Юдифь, ее сыном Карлом, Лотарем и безнаследным Людовиком Баварским.

В сопредельные страны отправлялись гонцы и посланники с печальным известием. Большое посольство было направлено и к императору Византии Феофилу. Среди них под почетной стражей двигались русы: двадцать два человека.



    (продолжение следует)