Свирепость

Ещё вчера, почти в середине декабря, не было снега. Опять. Он растаял в четвёртый раз, оставив после себя грязь и неприличное ощущение стойкой ошибки в календаре. Мир был сырым, серым и апатичным.

Сегодня с утра лил дождь. Тот самый, противный, мелкий, плюс пять. Он стучал по крыше не каплями, а целыми пригоршнями мокрой пыли. Казалось, сама осень, разложившаяся и кислая, никак не может испариться.

А потом... потом она сдалась.

Это случилось не постепенно. Это был щелчок. Раз — и дождь сменился на колючую крупу, застучавшую в стекло с новой, злой частотой. Два — и крупа переросла в хлопья, мчащиеся не вниз, а строго горизонтально, понесённые внезапно рождённым ветром. Три — и за окном уже не было улицы. Был только бешеный, воющий вихрь белого мрака.

Спустя двенадцать часов — за окном метель и минус шесть. Лёд сковал лужи так быстро, что они не успели растерять свои дождевые пузыри.

Я сижу у окна, прижав ладонь к холодному стеклу. Сквозь тройной стеклопакет я слышу крик. Нет, не ветра. Это крик самой зимы. Долгой, терпеливой, вежливо стучавшейся в дверь с ноября. Её не пускали. Её оттесняли тёплыми циклонами, её таяли дождём, её игнорировали, надевая осенние куртки.

И теперь она рассвирепела.

Она ломится в щели гигантским ледяным клином, скрипит зубами по коньку крыши, бьёт голыми сучьями деревьев в стёкла, как костлявыми пальцами. Она не пришла мягко замести грязь. Она пришла стереть всё дочиста. Заморозить, замести. Укутать мир в стерильную, безмолвную простыню. Чтобы утром мы вышли не в слякотный ноябрь, а в хрустальный, безжалостно чистый декабрь. Настоящий.

Её крик за окном — это не угроза. Это обещание. Я почти различаю в нём слова: «Довольно. Пора. Моя очередь».

И в этом есть дикая, первобытная справедливость.