Туманность Иуды. Глава 6

Глава 6. Мольтке

- Herein! (Войдите! нем.) – Крикнул я, повернувшись к двери.
Кто-то невысокий, запутавшись в занавеске, сначала головой, потом и карабином, ввалился внутрь комнаты. Послышались торопливые выдохи, руки лихорадочно убирали одеяло с лица и со ствола оружия, поправляли ремень на шинели, отчего винтовка, сразу же, сползла по руке вниз и стукнула прикладом по дощатому полу. «Бахнет!» с напряжением, успел подумать я. Но оружие, к счастью, не выстрелило. Солдат ойкнул, и одновременно поправляя винтовку и съехавшие набок, очки, вытянулся передо мной.
- Герр оберлейтенант! По вашему приказу, прибыл в ваше распоряжение!
- Наверное, всё-таки, по приказу лейтенанта Бенеке, господин обершутце? – не выдержав, улыбнулся я.
- Так точно, герр оберлейтенант! – он выдохнул и замер, испуганно глядя на меня.
Солдатик был молодой, лет двадцати двух, не больше. Чистое, почти детское лицо, светлые волосы, круглые очочки, светло-голубые глаза за ними и немного великоватая шинель. Зимняя пилотка с отворотами, прикрывающими уши, чистые погоны рядового и лишь нашивка четырёхлучевой звезды на шинели, показывала, что это старший рядовой – обершутце. Такие нашивки давали просто так, по прибытии пополнения. Те, новенькие, были просто шутце, а уже прослужившие какое-то время, хоть и не отличившиеся, получали нашивку старшего стрелка. Он стоял передо мной и молчал. Что-то в нём показалось мне смутно знакомым. Хотя, неудивительно - в армии, где всё и вся введено в форму, размер и стандарт, порой, не только кажется, а выглядит именно так.
- Ваше имя и фамилия, рядовой?
- Фердинанд Мольтке, герр оберлейтенант! – Отчеканил он.
- Мольтке?* – воскликнул я. – Это знаменитая фамилия, обершутце. Надеюсь, вы соответствуете ей?
- Виноват. – Пробормотал, вдруг покрасневший, солдат.
Я ещё раз с любопытством посмотрел на прибывшего рядового. Забавный, немного нелепый, да ещё и с фамилией знаменитых германских военначальников прошлого. Хм...
- Садитесь, рядовой. – я кивнул на стул. – И дайте ваш зольдбух.
Обершутце поспешно кинулся исполнять всё одновременно: садиться, придерживать винтовку, расстёгивать шинель на груди и доставать солдатскую книжку. Все эти действия, каждое по отдельности, были совершенно правильными, но попытка произвести их как-то одновременно, выглядела смешной и нелепой. Винтовка опять сползла по предплечью, руки, рванувшиеся к петлицам шинели, заметались, пилотка съехала набок.
- Смирно! – крикнул я.
Солдат вытянулся во фрунт и замер.
- Обершутце! Для начала сделайте только одно действие. Поставьте винтовку к стене. Аккуратно.
Он судорожно вздохнул и поставил.
- Теперь сядьте.
Он сел на табурет у стола.
- Можете снять пилотку.
Он снял.
- Дышите глубже. – С улыбкой добавил я.
Он послушно задышал.
- А вот теперь, расстегните шинель и достаньте документы. Не торопитесь.

Итак, в зольдбух, стандартный, 24-х страничный. Ага, поздняя вклейка на довольствие – значит, старый экземпляр, отпечатанный ещё в 39-м году... Тоже без фото.  Значит имя у него: Фердинанд Вильгельм Мольтке, 1921 года рождения. Без всяких там «фон». Место рождения – Дрезден. Призван... Так, чего это я? Никак не могу остановиться в проверке документов? Его-то, проверять мне не надо. Ладно, значит он просто однофамилец. Скорее всего.
 - Ваш вернуммер?
- Один, дробь, пятнадцать, дробь, одинадцать, дробь, два-пять-семь, дробь, восемь.
- Рядовой, вы давно в этом селении? – как бы, невзначай спросил я, отдавая ему зольдбух.
- Чуть больше года. – То, краснея, то бледнея, ответил он.
- А, точнее? – я всё увидел в документах, но, всё-таки, следуя инструкции, решил спросить.
- Точнее с января 42-го года. – Выдохнул он.
- Значит, вы старожил здесь. Что ж, возможно, вы мне сможете рассказать, что-нибудь интересное. По поводу здешних «странностей».
Внезапно заколыхалась занавеска и из-за печки вновь появилась бабка. Она подошла к сидящему передо мной обершутце, встала рядом и принялась гладить того по голове. Обершутце окаменев, со страхом вытаращился на меня, а бабка, как ни в чём ни бывало, стояла рядом с нами, и продолжала наглаживать того по волосам, что-то бормоча.
- Эт-то что ещё такое? – удивлённо пробормотал я.
- Это... Bappka. – Краснея и пуча глаза, выдавил Мольтке.
Я, хлопая глазами, продолжал наблюдать за этой картиной. Старуха не уходила, а Мольтке не делал никаких попыток ей помешать.
- Вы, что, знакомы? – догадался я.
- Так точно. – Глядя на меня, как кролик на удава, просипел обершутце.
- И долго она собирается тебя гладить? – хмыкнул, переводя взгляд на бабку. Та стояла и блаженно улыбаясь, глядела на красного как варёный рак, Мольтке.
- Да, герр оберлейтенант, долго. – Чуть не плача, ответил тот.
- И как её убрать?
- Bappka, milch, bitte. – Кося на неё глазами, проблеял Мольтке.
Та, ещё раз ласково улыбнувшись, поспешила за свою занавеску. Почти сразу там зазвенела посуда.
- Ага, вот как это делается! – Засмеявшись, воскликнул я.
- Простите, герр оберлейтенант. – По лбу обершутце текли капли пота.
- Кажется, она вполне неплохо к вам относится. – Ухмыляясь, пробормотал я. – Меня она, во всяком случае, не гладила.
- Да? – глупо спросил Мольтке.
- Ага. Моим пистолетом по руке дала, и всё.
- Да? – опять удивился рядовой.
- Ага. – Я вдруг вспомнил, что эта полоумная старуха меня вернула к жизни этой своей серой гадостью, и перестал ухмыляться.
А бабка, как там её... Зинаида Петровна Полянская, тем временем вынесла стакан молока и дала его Мольтке. Тот замер со стаканом и сидел мучительно краснея и глядя на меня.
- Пейте, Мольтке, раз заказали. Пейте, и давайте пройдёмся вместе с вами по вашей деревне. Посмотрим, что здесь и как. Возможно, вы мне кое-что проясните.

Когда Мольтке снова одевал пилотку, и забавно крутя головой, вдевал голову в ремень карабина, я, наконец, вспомнил, где я его видел. Точно. В Любцах, когда я шёл от комендатуры к зданию штаба полка, этот солдатик, как раз лез в кузов грузовика, под дружный хохот своих сослуживцев.
- Рядовой. Как вас называют другие солдаты?
- Что? – Тот замер, недоумённо уставившись на меня.
- Как вас дразнят ваши сослуживцы? – Строго глядя ему в глаза, прямо спросил я.
- М... Мёльти. – прошептал он.
- Понятно. – Я кивнул. Теперь вопросов не оставалось. Это тот самый солдат, которому сказали, что весь вермахт умрёт от смеха и русские его наградят. Ай, да лейтенант Бенеке, ай, да удружил. И что теперь мне делать прикажете с этим недотёпой? Самому помирать от смеха, или от слёз? Я, вдруг вспомнив о смерти, осторожно пощупал живот. Это было странно, но тот помалкивал, и все мои чувства говорили о том, что я и вправду выздоравливаю.

Солнце, так ярко светившее с утра, стремительно уходило за тучи. Те накатывались серо-синим свинцовым покрывалом, и подтаявший было с утра, снег снова становился жёстким и ломким. Холодало.
Мы с Мольтке шли по утоптанной тропинке к сгоревшему коровнику. Теперь я ясно видел, что мы шли краем воинского расположения, которое занимало с десяток подворий с того края деревни, что было ближе к железной дороге. Да, и это были, на мой взгляд, добротные крепкие бревенчатые срубы. Я увидел двух караульных стоящих с разных концов, видел как дымилась полевая кухня, стоящая между избами, рядом с навесом с поленницей.
- Это что у вас там? – на минуту остановился, всматриваясь. – Большая баня?
- Да, - немного краснея, ответил Мольтке. Он то и дело поправлял сползающий ремень карабина. – Гауптман Оттс, когда переехал сюда из Излучья, распорядился, чтобы солдаты обязательно раз в неделю мылись в бане.
- А как до этого мылись солдаты?
Мольтке пожал плечами.
- Кто как. Оберлейтенант Стейниц не обращал на это особого внимания. У нас даже вши были.
- Вот как?
- Да. Но когда приехал гауптман Оттс, он распорядился, чтобы в обязательном порядке проводились банно-прачечные мероприятия.
- А что, оберлейтенант, как там его, Стейниц, за этим не следил?
- Нет. Не очень. Гауптман Оттс отправил его в Излучье вместо себя, а сам обосновался в Нижних Волоках.
- Вместо себя?
- Он, кажется, хотел обосноваться там, потому что Излучье больше этой деревни. Но остался здесь.
- Почему? Чтобы следить, насколько регулярно моются солдаты?
Мольтке вымученно улыбнулся.
- Не только. Оберлейтенанта Стейница отправили в Излучье, потому, как там наименее ответственный участок. Я не... не знаю точно, солдаты так говорят... – Он запнулся, с сомнением глядя на меня.
- Ну-ну, Мольтке, продолжайте. Что ещё говорят солдаты? Я имею ввиду Стейница.
- Он не очень следил за службой. Очень злой был. Мог солдата ударить. Мог кого-то из местных избить... или даже повесить.
- Вот как? И почему же?
- Я не знаю. Солдаты говорили, что после ранения он таким стал. Но это слухи. Меня когда сюда направили, он уже был здесь. Солдаты говорили, что он психованный. Ни с того ни с сего мог накинуться.
- Да? Интересно.
- Он... он бабку избил сильно.
- Бабку? – Я остановился в упор глядя на Мольтке. – Нашу бабку, вы имеете в виду?
- Да. – Он опять покраснел и поправил винтовку.
Я вздохнул.
- Послушайте, обершутце. Сейчас не бой, поэтому можно перекинуть ремень оружия через голову – так оно не будет у вас постоянно сползать. Сделайте это.
Он перекинул ремень и встал по стойке смирно.
- Так-то лучше. Пойдёмте дальше. А это куда? – Мы вышли к широкой разъезженной дороге, что уходила в сторону леса.
- Это к железной дороге. А вот, если там повернуть, уже в лесу, то на Любцы. А в противоположную сторону – на Излучье.
- А Песчаное? – я вспомнил, что здесь ещё есть третья деревня.
- Дальше. Железнодорожное полотно идёт в сторону Любцов, но до них не доходит. Любцы остаются правее, а дорога сворачивает на Песчаное и дальше идёт на Сверичи.
- А в Песчанном кто старший?
- Оберстфердфебель Хайнеманн.
- Оберстфердфебель командует взводом охраны?
- Двумя. Да. Он и унтерофицер Манц. Это очень хороший человек.
- Который?
- Оберстфердфебель Хайнеманн.
- Чем же он хорош?
- Ну, я имел ввиду... по сравнению с лейтенантом Стейницем.
- Так он же оберлейтенант! Вы вроде так его называли.
- Так точно, но его понизили в звании. После выговора и всех этих... инцидентов.
- Так, Мольтке, давайте-ка по порядку. От начала и до конца. Почему он избил бабку, почему понизили, почему Оттс переехал сюда, а то я не пойму ничего.Только без лишних подробностей, самую суть.
За свою недолгую службу в полиции я успел повстречать немало людей, которые просто не умеют излагать суть событий. Они что-то блеют, вязнут во второстепенных деталях, упуская значимые и ключевые моменты, а некоторые, если их не одёргивать и не направлять, могут говорить очень долго, переходя на совершенно не относящеся к делу, вещи. Не хотелось бы наткнуться здесь на подобное. Но Мольтке, к моему облегчению, вроде бы этим не страдал. Он немного подумал, набрал воздуха и начал рассказывать.
- Если по-порядку и самую суть, то деревню заняли ещё в сорок первом, в сентябре. Основные бои прошли севернее. Там, насколько я знаю, и железнодорожные ветки основные идут, и шоссе. А здесь, скорее второстепенная дорога. Русские не успели тут ничего взорвать, когда отступали, и дорога досталась почти целая. В районе Сверичей были инциденты, как я слышал, там  и партизаны больше всего орудуют, а у нас здесь было тихо...
- До поры, до времени. – Вставил я реплику.
- Так точно, но вы сказали... по-порядку.
- Продолжайте. – Кивнул я.
- Когда меня призвали, то из роты кадрового состава, меня перевели в учебную роту, а затем в маршевую и сразу отправили сюда...
- Через какие перевалочные пункты?
- Варшава и Минск.
Я кивнул. Это был самый обычный маршрут.
- Продолжайте.
- В деревню я прибыл из Любцов, где находится расположение второго полка. Здесь тогда командовал оберлейтенант Стейниц. Он после ранения был направлен сюда... Он очень плохо относился к солдатам, а к местным ещё хуже.
- Вы говорили, что он мог ударить солдата?
- Да, он избил одного гефрайтера. Он и два обершутце курили на посту, а он заметил. Обершутце он не тронул, а гефрайтера Петерса он избил кулаками по лицу, как старшего.
- Сильно избил?
- Да. Кажется сломал ему нос, и тому пришлось обратиться за медицинской помощью. Лейтенант Бенеке отправил его машиной в Любцы в медсанчасть. А там уже начали выспрашивать, что да как. Гауптман Оттс как раз там был, он и приехал сюда через несколько дней. С ним ещё офицеры из штаба были... с проверкой, кажется. А незадолго до них бабка эта заявилась и в свой дом пошла. А там оберлейтенант Стейниц уже разместился. Часовые не пускают, а та упорно лезет. На шум Стейниц и выглянул... кажется пьяный. Он в ярости принялся бабку эту избивать. Та уже лежала, а он её всё ногами охаживал. Внук её, этот, кособокий прибежал, её закрывать собой принялся, так тот и его пинать начал. На шум все сбежались Я тоже прибежал. А тут офицеры с Любцов, гауптман Оттс и прочие. Они как раз и застали всё это дело... Ну вот. Стейниц, когда всех увидел, остановился, конечно, а бабка эта, вся в крови... мычит, и у всех на глазах в дом свой ползёт. Внучёк этот воет, и за ней следом... а Стейниц уже и пистолет выхватил, хотел застрелить обоих. Вот так.
- Понятно. – налетевший вдруг порыв ветра чуть не скинул с меня фуражку, и я едва успел её поймать.
- Да. – вымученно улыбнулся Мольтке. – И с тех пор Стейница отсюда убрали, а гауптман остался.
- Что ещё натворил Стейниц? Вы говорите он там повесил кого-то.
- Чуть не повесил. – Он покраснел и замолчал.
- Говорите же.
- У нас тут студентка из Витебска есть... она ещё в начале лета, в сорок первом сюда приехала. Вот... приехала и не смогла уехать – мы уже и Витебск и Минск заняли. И осталась здесь.

Внезапно мы услышали скрип, и мимо нас проехали длинные сани с запряжённой в них лошадью. Двое местных пожилых мужиков, проезжая мимо нас, встали с саней и сняв шапки, кивнули нам обросшими головами. Я никак не отреагировал, а Мольтке улыбнулся и махнул им рукой. Они что-то вполголоса крикнули ему – я разобрал только слово “Любцы”. А, Мольтке, выразительно посмотрев на меня, кивнул им. Те, миновав нас, надели шапки на одинаковые бородатые головы, и сев на сани, поехали на выезд из деревни.
- Они сказали, что вас знают. Что подвозили вас...
- Передайте им при встрече, что я очень польщён их вниманием.
- Хорошо. – Ответил Мольтке, видимо не распознав издёвки. - Это они на заготовку дров. – пояснил Мольтке. – В казармы, то есть в избы солдатам, и себе могут.
- Красивая? – Я вернул его в русло прерванного разговора.
- Что?
Мне уже представлялось, что сейчас расскажет мне Мольтке. Как нам говорили в полицейском училище – “Запомните! Преступления крайне редко совершают умные люди. В основной своей массе, преступники, это недалёкие и простые маргиналы. А мотивы преступлений, опять-таки, в основной своей массе, одни и те же. Алчность. Ревность. Тщеславие. В разнообразных сочетаниях. Вся наша жизнь, это набор одних и тех же повторяющихся сценариев. Не ищите глубоких мотивов там, где они, скорее всего, просты и банальны”.
- Я спрашиваю: “она красивая”?
- Ну... да.– Мольтке запнулся и опять покраснел.
- Или на войне все женщины красивы? – усмехнулся я, поворачиваясь к нему. Он остановился и вцепился обоими руками в ремень винтовки.
- Ну... не знаю. По-моему, она красивая.
- И что? Она отказала Стейницу? А тот в отместку решил её повесить? – с насмешкой уточнил я.
- Ну... солдаты всякое говорили, но в общем... вышло как-то так.
- И почему же не повесил? Пожалел в итоге?
- Нет. Там... – солдат замялся и замолчал.
- Ну, говорите. – я улыбнулся. – Не стесняйтесь. Офицеру контразведки можно доверять как священнику на исповеди.
- Там... тогда... – он набрал воздуху, и наконец выдавил  -  ...вмешался лейтенант Бенеке.
Ах, вот оно, что. Классический мотив. Это вам и ревность и тщеславие в одном флаконе. Крепкий коктейль. Взрывоопасный. Понятно, почему лейтенант не хотел давать мне человека. Теперь понятно. Хотя, беседовать с солдатами, он всё равно не смог бы мне запретить. А такая история, наверняка, бы сразу всплыла наружу. Вот он и дал мне Мольтке. Ладно, это всё пока в рамках допустимых погрешностей. Издержки службы. Там где люди – там проблемы. По другому, увы, не бывает.
- И что в итоге? Замяли конфликт?
- Да. Как-то замяли. Наверное, оберлейтенант Стейниц, когда остыл понял, что был неправ. Хотя, я точно не знаю. Мне, как вы понимаете, никто не объяснял. Только то, что слышал от солдат...

Мы вышли на широкий разъезд перед лесом. Справа я увидел навес и аккуратно, по периметру выложенные брёвна, переложенные мешками с песком. Трое часовых, увидев нас, вытянулись во фрунт, а гефрайтер, лет тридцати, отдал мне честь. Пулемёт МГ-38 со вставленной лентой смотрел в сторону дороги, но со стороны деревни, в мешках тоже была проделана удобная ниша, чтобы пулемёт можно было сразу перебросить туда. Один из часовых был тот самый детина, что так блаженно курил самокрутку с местным табаком, охраняя меня.
Я кивнул им, и, отдавая дать уважения их службе, тоже поднёс ладонь к козырьку фуражки. Как старший офицер, я не обязан был это делать, но я сразу увидел, как потеплели их лица.Что ж, возможно и с ними придётся позже беседовать. Пусть, лучше, они относятся ко мне хорошо.
- Отведите меня к железной дороге. – сказал я Мольтке. Я успел заметить едва прикрытые ехидные улыбки часовых, при виде моего провожатого. Да, к нему здесь именно так и относились: с весёлой насмешкой.
Мы пошли по широкой просеке, прорубленной в глубину леса. Отходя, я ещё раз оглянулся на часовых. Они стояли и смотрели нам вслед. Шинели были застёгнуты, винтовки на плечах, пулемёт наготове, и мне при их виде стало спокойнее на душе. Приятно было видеть образцовый армейский порядок.

***
“... и ты знаешь, Гертруда, это всё не про войну. Это про что-то не поддающееся определению. На войне должны быть свои законы, и их надо соблюдать. Я помню Францию, когда солдаты неприятеля, осознавая, что сопротивление бесполезно, сдавались, и благодаря этому оставались живы. Я их понимаю: это европейцы, образованные люди, умеющие мыслить рационально. Они сражаются, пока есть возможность, но видя всю бессмысленность сопротивления, они делают взвешенный оправданный выбор. Здесь же всё не так. Нам всё правильно говорили про эти дикие орды. Русские только внешне напоминают европейцев. По своей внутренней сути, это дикие азиаты. Мы несём неоправданно высокие потери. И, поверь мне, Гертруда, мне иногда кажется дикостью с нашей стороны, что приходится платить жизнями наших солдат. Это какой-то неравноценный обмен. В этом вся неправда и обман этой войны.
Мы вышли под вечер на окраину леса, когда по нам открыли огонь. Нас было почти два взвода а, там, судя по выстрелам, был всего лишь один автомат и винтовка. Мы шли от леса, и стрелявшие уходили в поля. Было темно, но мы стреляя в ответ, преследовали их. В каком-то овраге они остановились, залегли и отстреливались. Вскоре мы поняли, что у них кончились патроны. Под утро мы подползли и закидали овраг гранатами... Это оказались две молоденькие девушки-санитарки. Так странно: осколки не тронули их лица. Они были белые и неживые, словно фарфоровые, а их распахнутые глаза смотрели куда-то в небо. Тут нет никакой поэзии, Гертруда, просто именно это мне врезалось в память. Их тела были посечены и разорваны, а лица остались чистыми и красивыми. Странно. Мы в итоге сообразили, что они специально уводили нас и уже утром вернулись обратно к лесу. И что ты думаешь? Там мы нашли большую землянку с тяжелоранеными. Их было порядка двадцати. Мы, конечно, сразу же их всех перестреляли...”

Полотно железной дороги, сколько хватало глаз, словно натянутая струна, уходило в обе стороны и терялось в серой лесной дымке. Фигуры охранявших солдат почти сливались с лесным фоном. По обе стороны насыпи и тут и там торчали пеньки от срубленных деревьев. Местные мужики с обогнавших нас саней, сноровисто грузили стволы и сучья. Весь снег был истоптан и завален щепой и мелкими ветками с деревьев. Будка охраны, сколоченная из стволов с необтёсанной корой, стояла возле насыпи, как столб посреди поля.
- Будки стоят примерно через каждые два километра. – Объяснял мне Мольтке. – На каждую по пять человек. Полувзвод. По двое выходят в разные стороны и доходят до прямой видимости часовых со следующей будки.
- Не будки, а поста охраны. Это называется «пост охраны». – Раздражённо поправил его гефрайтер с покрытым оспинами лицом, из-под козырька навеса. – Простите, герр оберлейтенант. – Спешно извинился он.
Я кивнул, отворачиваясь. Этот мрачный гефрайтер мне сразу не понравился. Как только мы появились на насыпи, я постоянно чувствовал его тяжёлый напряжённый взгляд. То, что он, вытянув шею, ловил каждое наше слово, да ещё и влез в разговор, говорило, как минимум, о проблемах в его понимании субординации.
- Давайте пройдёмся. – Сказал я Мольтке.
Мы пошли вдоль путей направо от поста охраны. Спиной я чувствовал, как это невысокий и мрачный гефрайтер продолжает утюжить мне спину.
- Кто это? – тихонько спросил я. – Да, не поворачивайтесь вы в его сторону, чёрт вас побери. – Уже раздражённо шикнул я на него. – Вы что, не можете просто ответить на вопрос?
- А, да... – и он снова сделал попытку повернуть голову.
- Мольтке, - тихо, но внятно, произнёс я, беря его под локоть, – не надо смотреть в сторону человека, про которого вас спрашивают. Вы же ясно показываете ему, что разговор идёт о нём. Смотрите строго вперёд, и отвечайте на вопрос.
- Да-а, - он сбился с шага и чуть не упал, запнувшись о шпалу. Я вовремя успел схватить его за шиворот шинели. Часовой поста охраны, шедший нам навстречу не смог сдержать улыбку при виде этой сцены.
- Это Гюнтер Петерс. Гефрайтер... тот самый. – Видно было, что Мольтке через силу удерживает себя, чтобы не посмотреть назад.
- Тот самый – это, который? – терпеливо уточнил я. – Под ноги смотрите!
- Которого избил оберлейтенант Стейниц.
- Да? Понятно. – усмехнулся я. – Мне, почему-то, захотелось сделать то же самое. У него неприятный взгляд, не находите?
Мольтке, пуча глаза, посмотрел на меня, и ничего не ответил. Зато, не уследив за очередной шпалой, он, всё-таки, споткнувшись, полетел лицом вперёд и, вытянув руки, растянулся на рельсах. Я успел увидеть, как часовой сжал челюсти, чтобы не рассмеяться в голос.
- Вставайте, господин обершутце. – Я со вздохом остановился рядом, наблюдая, как тот неуклюже пытается подняться. Дошедший до нас часовой отдал мне честь, и чуть сбавив шаг, несколько секунд с удовольствием наблюдал, как встаёт Мольтке. Мне показалось, что он сейчас скажет: «сочувствую, герр оберлейтенант!», но он дисциплинированно промолчал и отправился дальше.
- Вот видите, как хорошо, что винтовка перекинута через шею. А то бы сейчас она полетела вниз по склону, вон к тем мужикам, что грузят дрова. А вдруг, они решили бы воспользоваться ей против нас? – Я тоже чуть улыбнулся.
Мольтке встал и, краснея, просипел.
- Так точно.
Дальше мы шли в молчании. Мольтке старательно смотрел под ноги, а я по сторонам. Было видно, что лес широкой просекой вырубали вдоль протяжённости путей. Это было понятно. Дерево идёт на строительство и отопление, а ещё для того, чтобы сделать обзор перед железной дорогой максимально открытым. Всё было правильным и логичным. Что же так обеспокоило гауптмана Оттса? Спросить Мольтке? Можно, конечно... но только потом, когда мы уйдём с путей, а то он на каждый мой вопрос будет падать. Возможно, тут и вправду, ничего особенного нет. Лают собаки, что-то звенит по ночам... и всё. На службе в полиции нам объясняли, что есть определённый тип «мелких людей», которые постоянно выискивают чьи-то замыслы и заговоры. Они собирают слухи, сплетни, готовы увидеть то, чего на самом деле нет. Это, по сути, и было проявление того «мелкого» тщеславия, которым и страдает этот тип обывателей. Мелкие люди, которые жаждут внимания. Им очень хочется быть причастным к некому «большому» с их точки зрения, делу. Нас учили отличать таких... Но гауптман Оттс никак не походил на подобный типаж. Боевой офицер, преданный служака... нет, он точно не страдал подобными «мелкими» замашками. Тогда что? Просто ошибка. Мог ли он ошибаться в своих подозрениях? Конечно, мог. Как там, «errare humanum est»... А мог и не ошибаться. Хм, как-то уж очень «вовремя» он умер. Это всё коровник... Почему загорелся коровник? Это ведь уже не странность. Если это поджог, то это преступление. А у преступления всегда есть исполнитель. А ещё – мотив. Вот это и надо выяснить. Хотя... стоит ли мне заниматься сгоревшим коровником? Это вполне в компетенции лейтенанта Бенеке. Не смешно ли? Офицер контрразведки опрашивает выживших коров... Смешно. На такое «важное» дело бросили всю королевскую конницу и всю королевскую рать.
- Der K;nig versuchte es bis zum Abendrot, doch Humpty war f;r immer tot. – Тихонько пропел я.
Мольтке покосился на меня и торопливо отвёл взгляд себе под ноги. Так мы в молчании прошагали ещё какое-то расстояние. Вскоре мы увидели часового со следующего поста охраны. Он шёл нам навстречу. Чуть поодаль, за его спиной, в обратную сторону, шёл ещё часовой. Я увидел, как за его спиной рельсы делали плавный поворот, уходя от Любцовского направления в сторону Песчанного.
- Это уже люди Хайнеманна? – вполголоса спросил я.
- Нет, это ещё с наших постов. А вот следующий пост будет его.
Через несколько минут мы дошли до идущего нам навстречу часового. Тот, поравнявшись с нами, выпрямился сильнее и отдал честь. Шутце – рядовой. Я просто кивнул на его приветствие.
- Как идёт служба, рядовой? – задал я ему вопрос.
- Спасибо, герр оберлейтенант! Всё хорошо. Патрулируем железнодорожное полотно согласно графику.
- Не замечали чего-либо необычного?
- Никак нет, герр оберлейтенант! Тут всё тихо. Поезда идут по расписанию. Сейчас как раз пройдёт эшелон. Давайте отойдём с путей. – И он первый, вынимая из подсумка свёрнутый зелёный флажок, сошёл с полотна на истоптанную насыпь, и развернулся навстречу движению поезда.
Тут и я услышал шум приближающегося состава. Потом, из-за поворота показался и сам поезд. Это был советский паровоз с закрашенными звёздами и нарисованными поверх их символами Рейха. Рядовой, расправив флажок, спокойно семафорил им, глядя на состав. Мелькнули лица двух машинистов, быстро полетели товарные вагоны, затем на железнодорожных платформах мимо нас проехали какие-то большие машины, накрытые брезентом. По очертаниям угадывались танки. Я, придерживая фуражку, не успевал даже примерно посчитать количество. Было много.
- Это новые панцеркампфваген! – прокричал часовой. – «Тигры»! Младшие братья «Хеншелей». Огромные зверюги!
Потом опять пошли товарные вагоны, некоторые смотрели прорезанными и остеклёнными окнами – видимо там, на фронт ехало пополнение.
Состав кончился неожиданно. Часовой шутце, посмотрев на часы, скатал флажок, и спрятал его в чехол подсумка.
- Что с той стороны? – я кивнул на противоположный от нас край леса.
- Ничего. Просто лес. И ещё немного старой железной дороги.
- Что за дорога?
Часовой усмехнулся.
- Старая, полуразобранная и заросшая. Её делали ещё при русском царе. Здесь у неё изгиб, а сама она проходит южнее, между болот. – Он, говоря «при русском царе», сказал не «кайзер», а на русский манер – «tsar».
Ещё раз, отдав мне честь, он вдруг произнёс.
- Господин оберлейтенант, я должен возвращаться! Если постовой не заметит меня вовремя, он поднимет тревогу.
- Выполняйте свой долг, солдат! – ответил я, и, развернувшись к Мольтке, скомандовал.
- Пойдёмте.

Мы шли, и я поневоле начинал думать, что во всех этих полузатаённых насмешках разных людей, по поводу переживаний гауптмана, был свой смысл. Надо ли мне инспектировать всю протяжённость этой дороги? Конечно, нет. Есть те, кто понимает в этом гораздо лучше меня. Надо ли разбираться со сгоревшим коровником? Тоже нет. Выяснять про рукоприкладство лейтенанта... как там его... Стейница? Смешно. Итак, что мне здесь делать? Послезавтра будут похороны в Любцах. Что ж, надо будет проводить в последний путь старика Оттса, и можно будет возвращаться в Смоленск с чистой совестью.
Начинало темнеть. Мы с Мольтке шагали обратно. Он старательно смотрел под ноги и смешно перебирал ногами, стараясь не упасть. А я, наблюдая за ним, всё больше и больше утверждался в своём намерении уехать отсюда послезавтра. А гауптман... а гауптман, судя по всему, ошибался. М-да...
- Errare humanum est, обершутце! – сказал я своему провожатому, не ожидая, впрочем, от того никакой реакции. Однако, она последовала.
- … stultum est in errore perseverare. – Вдруг, ответил тот.
- Что-что, вы сказали? – я с удивлением повернулся к Мольтке.
 Тот, опять покраснев, пояснил.
- Вы ведь сказали, что человеку свойственно ошибаться... герр оберлейтенант. Ну, а я продолжил вашу цитату, сказав, что глупо упорствовать в своих ошибках. Это Сенека-старший.
- Ах, вот как? Значит, полная цитата звучит: «человеку свойственно ошибаться, но глупо упорствовать в своих ошибках»? Так?
- Так точно.
- Что ж, не будем спорить с Сенекой. А где это вы так хорошо изучили латынь, господин обершутце?
- В семинарии. – Ответил Мольтке, и снова покраснел.
- В семинарии? – я повернулся к нему всем корпусом, оглядывая с головы до ног с новым, неподдельным интересом. – Так вы у нас священник?
- Ещё пока нет. Не успел.
- А что же случилось?
- Меня призвали. Война подправила мои планы.
- М-да... – я убрал улыбку с лица, вдруг, вспомнив о своих делах, и о Генриетте. – Не только ваши, Мольтке, не только ваши. Война многим подправила планы. Что же делать, на то она и война.
Мы, опять в молчании, спустились с насыпи. Время обеда давно прошло, и не только я, но и мой невольный подопечный, наверное, тоже был голоден. Я хотел ещё сегодня заглянуть в избы, где квартировали солдаты, но, подумав, решил, что это можно сделать и завтра. Становилось холодно, сейчас надо было вернуться и перекусить. Я опять прислушался к желудку – он не болел. Удивительно.
- Итак, обершутце, если бы вы закончили семинарию, то вы бы стали... как там у вас – пастором?
- Нет, сначала я был бы рукоположен в проповедники, а потом, через несколько лет, и желательно, после женитьбы – в пасторы.
- Хм, вот как... вы ведь лютеранин, верно?
Мольтке задумчиво кивнул, а затем поспешно добавил – «так точно».
- А мы в Австрии – католики. Кстати, кого Бог больше любит: протестантов или католиков? – на меня напало весёлое настроение и мне вдруг захотелось немного подразнить своего попутчика.
- Герр оберлейтенант, вы извините меня, но тема Бога слишком серьёзна, чтобы говорить о ней в шутливом или развязном тоне. – Опять краснея, проговорил Мольтке.
Ничего себе, подумал я. Этот недоросль ещё будет делать мне замечания. Я резко остановился и повернувшись к нему, проговорил металлическим тоном. – А, может быть, я не шучу, а правда хочу знать. Вы, как почти священник, неужели не можете ответить на этот вопрос?
 Мольтке опять мучительно покраснел и, хватая ртом воздух, просипел. – Простите, господин оберлейтенант, но Бог любит тех, кто обращается к Нему, и хотят жить по Его заповедям... – Он, вздохнув, продолжил, -  Он слышит не католиков или протестантов, а тех, кто искренне взывает к Нему. Им – Он отвечает.
- Отвечает, говорите. – Я покачал головой, снова разворачиваясь к дороге, - мне вот что-то пока не...
Я вдруг остановился как вкопанный, и горячая волна внезапного липкого осознания прошлась по моему телу. Я вспомнил. За два дня до моего отъезда, приступ боли застал меня в рабочей комнате отдела перлюстрации. Я тихо вышел, чтобы никого не напугать, прошёл через смежную комнату в подсобное помещение и закрыл за собой дверь. Дальше я уже без сил рухнул на пол. Да, тогда я молился. Я вдруг отчётливо вспомнил, что я молился. Да, я лежал и корчился на каменном полу и впервые просил Бога помочь мне, просил исцелить мою рану, которая никак не хотела выздоравливать. Мне было так плохо. Точно. Я вдруг вспомнил ту мысль, что тогда появилась в сознании. Я молился не католическому Богу и не протестантскому, а просто Богу, просто Иисусу Христу. Тому, Который и над католиками и протестантами. Тогда в моей измученной голове было такое ясное понимание. Надо же... я вспомнил свои слёзы и утихающую боль, и то, как я вдруг заснул на этом холодном полу. А на утро мне дали бульон, а ещё на следующий день меня вызвал к себе майор Хоффер и отправил сюда, в Нижние Волоки. А здесь местная бабка... Я помотал головой, словно бы отгоняя эту мысль, как неожиданный морок.
- А что, Бог и на войне слышит людей? – задумчиво спросил я.
- Это люди на войне лучше слышат Бога. – Ответил Мольтке.
- Да? – я вдруг устыдился своей внезапной серьёзности и почувствовал себя неловко.
- Конечно. – Сказал обершутце. – Просите Бога, и Он сохранит вас и на войне.
- Как? – я улыбнулся. – Мы победим, а я стану героем Рейха?
- Нет, - вдруг шёпотом проговорил Мольтке. – Если Бог сохранит вас на войне, то вы… вы… никого не убьёте.