Русы Часть первая, глава восьмая

Глава восьмая
Ожидание

I

Еще один год ушел, отлетел, как осенний листок. Годы Любава отсчитывала теперь от того незабываемого лета, когда они с Бориславом были в последний раз вместе. Аскольд рос и уже топал по горнице босыми ножками, и вместе с ним бежали, спешили резвые дни, а потом вместе с сумерками заползали в дом тягучие, как патока, тоскливые вечера, и ночи темным платком покрывали голову и мелькали снами: радостными, сладкими и страшными. «Вот она, оказывается, какая – бабья доля: любить и ждать», - думала Любава этими одинокими вечерами.
Весна в этом году была ранней и бурной. Половодье затопило малые острова, и теперь под нежным июньским солнцем земля казалась отдохнувшей и умытой после зимнего сна. Весной Марья родила сына. Его назвали Гордир, а все звали его просто Дир.

Теперь Любава забегала проведать ее. Марья выпрастывала грудь, кормила сонного Дира, и казалось, что молоко просачивается сквозь поры, настолько вся она была белой и ароматной, будто даже кожа дышала этим парным молоком. Темные волосы еще сильнее оттеняли белизну шеи, лицо ее было задумчивым и мечтательным. Сквозь окошко луч солнца падал ей на лицо, но создавалось впечатление, что мягкий свет исходит именно от нее, освещая горницу. Она уже не болтала без умолку, как раньше, девичья неловкость и порывистость исчезли, формы округлились, движения, как и речь, сделались плавными, медлительными, несколько отстраненными. Она склонялась к Диру и становилась похожей на большую белую птицу, прячущую голову под крыло.

«Вот и товарищ Аскольду народился», - думала Любава.
Каждый раз, когда Любава приходила к Марье, она заставала ее одну: Любомира то ли не было дома, то ли он не выходил со своей половины. Казалось, он ее избегал. Любава была этому рада: при упоминании о нем она испытывала неловкость и стыд, словно была в чем-то виновата.

Любомир и вправду избегал ее. Разные, порой противоположные мысли и чувства донимали его. Он их старательно прятал, при этом красивое лицо его становилось неподвижным, будто застывшим, словно он каждый раз перед тем, как выйти из своих покоев, покрывал его воском или подобно византийским актерам натягивал на лицо разные маски: веселые, грустные, бесстрастные. Гордость за сына и странная нежность, охватывающая его, когда Марья кормила грудью, сменялись злостью, когда на ее месте он представлял Любаву, и гневом при воспоминании о том предсвадебном разговоре с царем. Ему начинало казаться, что все обманули его: и Марья, и царь, и Любава, - хотелось отомстить или вернуть всё назад, в то далекое ушедшее время, когда он бродил по улицам города в надежде встретить Любаву и молча завидовал Бориславу. Борислав пропал, и никто не знает, вернется ли он. Борислав пропал, и значит Любава снова свободна. Почему-то представляя Любаву своей женой или своей возлюбленной, Любомир напрочь забывал о существовании настоящей жены: в картинках, которые он рисовал в своей голове, Марья отсутствовала, будто и не было ее никогда, а были только он и Любава. Эта каждодневная, трудная борьба реальности и фантазий, страха царского гнева и всё возрастающей ненависти к хакану, мешавшему его страсти вырваться наружу, желание быть с Любавой ежечасно, мучить ее своими объятиями и боязнь не совладать с собой при встрече с ней, - вся эта рабская безысходность терзала его, отравляла жизнь, сводила с ума. В ночных снах и в видениях наяву он укрощал гордую Любаву, как норовистую лошадь, он до крови целовал ее спелые земляничные губы, он до хруста сжимал ее белые плечи, он до боли ласкал ее упругую грудь, и она становилась покорной и мягкой, как воск, и тогда он любил ее, неистово, исступленно, сладко, бесконечно. Любомир старался реже бывать дома, порой и ночевал в царском дворце. Тошно, тяжко, тесно стало ему в родной стороне. Нежданно-негаданно пришло облегчение его мукам, хоть и временное, и ни от кого-нибудь, а от самого царя.

К тому времени состояние дел в русском государстве становилось всё тревожнее, и требовалось искать выход из создавшегося положения. Хазары обступали со всех сторон и перекрывали торговые пути на север и восток. В новой хазарской крепости Саркел, стоявшей на входе в Танаис, русские корабли ждали неделями, когда их пропустят, разворачивались и уходили обратно. Водный путь к реке Итиль был закрыт. Не хватало продуктов, поступающих с севера, торговля задыхалась. Хазарское ханство обручем сжимало и душило страну. Если бы не непролазные топи, окружавшие русские города, если бы не реки, непривычные для равнинных кочевых орд, эти города давно были бы сметены и сожжены, а хазарское нашествие означало конец государству русов. Требовалось искать выход, новые пути, новые порты.

В царских покоях было сумрачно. Таял долгий летний вечер. Любомир давно научился по выражению лица не только понимать настроение царя, но угадывать его мысли. Он догадывался, что сейчас хакан уже принял решение и позвал его и боярина Мстислава к себе только для того, чтобы дать окончательные распоряжения. Опасная ситуация обсуждалась с ближайшими советниками не раз, видно теперь пришла пора действовать. Любомир перевел взгляд на своего тестя. Между ними не было приязни, но несмотря на это Любомир испытывал к старику уважение, может быть потому, что видел в нем достойного противника. Мстислав сильно сдал за последний год, часто болел, но крепился, стараясь не выдать перед лицом государя мучавшую его боль.

- Решение мое такое: будем строить крепость в устье Днепра. Для начала надобно подобрать место, да такое, чтобы была удобная стоянка для кораблей, и земель хватало бы, чтобы в будущем целый город разместился.

И царь, и его воеводы понимали, что крепость на Днепре – это только начало, это точка отсчета на новых землях. В войне с хазарами силы слишком не равны. Дикие полчища, как снежные шапки гор, нависают над зелеными долинами, пройдет десять, двадцать лет, и они лавиной сорвутся вниз и раздавят тяжестью своей, растопчут копытами бесчисленного легиона всадников эти зеленые острова. Нет пока силы, которая сможет противиться им. Она придет, эта сила, с севера, когда, рано или поздно, северные и южные русы воссоединятся, а пока следует думать, как обезопасить себя, как сохранить жизни людей, как спасти флот. Сила русов – во флоте, ладьи – это торговля, ладьи – это военная мощь. Устье Днепра – еще одни ворота на север. Устье Днепра – это острова, привычные русам острова. Устье Днепра – это новый порт на Русском море. Новые города – это возможность переселить туда людей в случае надобности.

- Хотел я тебя, Любомир, послать – дело ответственное – да негоже от молодой жены и дитяти малого отрывать.
- Дозволь, государь, слово сказать.

Любомир встал, поклонился и заговорил медово, плавно, как он один умел, когда убеждал хакана в том, что ему казалось особенно важным. После слов царя будто приотворилось для него оконце с вольным ветром, и пахнуло в душу свежестью, будто там, в привольной степи ждала его свобода от горьких мыслей и невидимых цепей.
- Мыслю так, что стыдно под боком у жены отлеживаться, когда нужно дело государственное исполнять. А о дитяте есть кому позаботиться, да и боярин Мстислав, думаю, дочь и внука заботой своей не оставит. 
- Отрадно слышать такие речи, боярин. Похвально, что дела государственные ты на первое место ставишь. Так тому и быть. Готовь корабли, подбирай людей. Поручаю тебе разведать берега и острова в устье Днепра, составить карту, указать, где, по твоему разумению, лучше ставить крепость и строить причалы для судов.

Царь помолчал, подумал.
- Торопить – не тороплю. Время пока есть у нас. Хазары, известно мне, севернее степью продвигаются. А с Византией у нас теперь мир. Но медлить тоже не след.

Бояре ушли. Горели свечи, и ночь уже заглядывала в окно, царь этого не замечал, будто растворился в этой полутьме. Мысль его бежала вверх по Днепру, к Варяжскому морю. И представлялся ему Борислав в кругу родичей, северных князей. «Молодец, Борислав. Мир с Константинополем сейчас, ох, как важен. Теперь византийцы не будут мешать строительству крепости. Помогать не станут, но и препятствовать не должны.» Мысли опять перепрыгнули туда, где будет заложена крепость, к воротам Днепра, на берега Русского моря. «Эх, самому бы так полететь, присмотреть место для нового города. Места там должны быть пустынные, никем еще не заселенные. Хазары севернее идут, к Днепру выходят в среднем его течении, но без ромеев строиться не смогут, так что суда наши с юга на север пройдут свободно. Ничего они не смогут сделать, разве что с берега стрелы пустить.»
Мысли опять перелетели к Бориславу: «Как ты там, князюшка? Два года уж прошло. Поди, скоро воротится.»

-------------------------------------------------------

Любомир готовился к отъезду. Ему казалось, что теперь он, наконец, сбросит, как шкуру, и оставит здесь свои неутоленные желания и злые мысли, забудет в далеком краю зеленые колдовские глаза, освободится от пригляда родни, вырвется из тесного царского терема.

Команда была собрана. В помощники себе он взял друзей юности, сопровождающих его во всех походах: Тихомира и Ратибора. Тихомир славился умением переносить на доску углем лица людей и фигуры животных, смешивать краски и выписывать затейливые узоры, составлять карты и делать чертежи крепостей. Его характер соответствовал имени: обыкновенно он бывал задумчив, мечтателен, тих голосом, гладок лицом. Ратибор был моряком и воином, лицо имел мужественное и твердое, обладал характером решительным и отважным. Этим двум совершенно не похожим друг на друга людям Любомир доверял, как никому другому.

На пристани, где уже стояли готовые к отплытию корабли, он взял на руки Дира, долго вглядывался в его личико, словно запоминая. Он поцеловал на прощание Марью, спокойно, приветно, не так, как это обычно бывало, когда холодно и равнодушно, будто не к женщине, а к кукле, приходил к ней в постель. Она хватала его за руки, может быть, угадав эту мимолетную ласку, плакала и не хотела отпускать.
Ладьи отчалили, отдалились, превратились в маленькие точки и спрятались за горизонтом Русского моря.







II

И опять они оказались в ловушке. До сих пор Борислав думал, что есть враги, - и против них он готов был обнажить свой меч, есть друзья и родичи, за которых и жизнь отдать не жаль, есть соплеменники, - они той же крови, что и он, и в сражении встанут рядом, плечом к плечу. Встречались ему в купеческих странствиях разные люди, бывали и лжецы, и обманщики, и разбойники, и оборванцы, и те, в ком угадывал он тайную злобу или злой умысел. Но с изощренным византийским лицемерием Борислав сталкивался впервые.

Обратная дорога в Византию показалась русам легкой и приятной. Споры, обиды, ссоры остались позади, в неприветливом франкском Ингельхайме, и приближающийся с каждым шагом Константинополь, шумный, солнечный город на берегу Русского моря, представлялся после холодных северных замков почти родным, оттуда до дома было уже рукой подать. Купцы обсуждали будущие торговые дела, посольский секретарь под диктовку Борислава готовил отчет для русского хакана, и даже боярин Кушка повеселел.

Стихли осенние северные ветры, дни сделались ясными и теплыми, словно и небо голубое, и ветерок с близкого уже моря, и южное солнце предвещали свободу и скорое возвращение домой. Их ни в чем не ограничивали, и почетная стража, приставленная к русам на время пути, не так уж строго приглядывала за ними.
Когда вдали показались стены Константинополя, сердце забилось сильнее, будто и впрямь за ними начиналась дорога к дому, и оставалось лишь отдохнуть немного после долгого пути, сесть на корабль и отправиться, наконец, в родную сторонку.

Клубами взвилась впереди дорожная пыль, и навстречу выехала кавалькада всадников. «Вот и герольд василевса, - подумал Борислав, - встречает посольство франков.» Один из всадников отделился от встречающих и подъехал к нему.
- С возвращением, князь. Рад тебя видеть в добром здравии.
- Я тоже рад тебе, Петрона.
Петрона спрыгнул с лошади и зашагал рядом, приветливо улыбаясь. Бориславу, в самом деле, было приятно видеть знакомое лицо, а Петрона Каматир своей непринужденностью, легкостью, добродушием всегда вызывал в нем симпатию. Борислав снова ощутил теплое чувство расслабленности и домашнего уюта, как бывает, когда после долгих трудов и странствий в чужих краях оказываешься среди друзей.
- В добром ли здравии император Феофил?
- Василевс чувствует себя прекрасно, и я к тебе как раз по его поручению.
- Слушаю тебя, Петрона.
- Император желает встретиться с тобой, князь, но тебе и всем русам, что пришли с тобой, надлежит подождать в укромном месте, пока посольство франков не покинет Константинополь.
- Объясни, Петрона, почему, и что это за укромное место?
- Это не в самом городе. Я провожу вас. А что касается объяснений, тебе, Борислав, должно быть лучше меня известно, почему король Людовик оказался настолько с вами неприветлив.
- Вот в чем дело. Я могу только догадываться о том, что побудило короля Людовика держать взаперти русское посольство и русских купцов.
- Что же?
- Он не хотел, я думаю, чтобы мы дошли до северных русов. Помнишь, я говорил об этом с василевсом.
Борислав задумался.
- Я хотел бы встретиться с епископом Феодосием. Он сможет во время моей аудиенции у василевса подтвердить мои слова и предположения.
- Епископ умер совсем недавно, к сожалению.
- Как? Он был совершенно здоров, когда мы с ним виделись перед его отъездом в Константинополь.
- Ах, князь. Всё в руце божьей, бывает, что люди умирают внезапно.
Краем глаза Борислав увидел, как удаляется в сторону города посольство франков, и топчется рядом с русами византийская стража.
- Скажи, Петрона, ты уже слышал, что король Людовик умер?
- Гонцы и слухи бегут впереди посольств. Эта печальная весть уже известна при дворе.
- В таком случае недопонимание, возникшее у короля франков относительно русского посольства, больше не должно беспокоить василевса. Как ты думаешь?
- Уверяю тебя, князь, так и есть. Василевс не сомневается в дружбе с хаканом росов и к тебе весьма расположен. Просто стоит подождать, когда уедут франки.
- По милости короля франков мы были на год заперты в крепости. Прошу тебя, Петрона, не препятствовать хотя бы нашим купцам вернуться на родину, а я подожду.
- Друг мой, Борислав, уже через несколько дней вы все вместе отправитесь домой. Я пока подготовлю корабль. Не беспокойся ни о чем. А сейчас я перевезу вас в то самое место, о котором тебе говорил. Скажи своим людям, что ждать осталось недолго. И особенно важно, чтобы император Феофил принял тебя до отъезда. Поверь мне, так будет лучше. Так будет полезнее для будущих отношений василевса с хаканом росов.

Последний аргумент убедил Борислава. Встретиться еще раз с Феофилом казалось ему необходимым. Купцы вернутся вместе с ним. Стоит еще немного подождать. Чтобы развеять последние сомнения, он спросил:
- Тогда зачем эта стража?
- Василевс приказал встретить посольство росов с особым почетом.

Купцы переминались с ноги на ногу, смотрели на князя, ждали, что он скажет. Боярин Кушка хмурился недовольно.

Позже Борислав часто думал, как сложилась бы его жизнь и судьба его товарищей, если бы тогда, на пыльной дороге под Константинополем, они не подчинились приказу императора Феофила. Без привычных мечей и длинных ножей они чувствовали себя так, словно вместе с оружием их лишили одежды, но в схватке со стражей кто-то наверняка выжил бы, скрылся, спрятался и вернулся на родину. Но тогда Борислав верил Феофилу, верил Петроне и не сомневался, что слово, данное императором, крепко и не может быть нарушено.

Вслед за Петроной они поднялись на борт малого дромона* и вышли в море.

*дромон – византийский корабль





III

Среди множества обследованных островов этот остров, вытянувшийся в дельте Днепра на два дня пути, оказался самым большим. Он был плоским, как блин, зеленым и кудрявым от дубов снаружи, темным от дремучей чащобы изнутри.
- В такой непроходимой чаще, должно быть, и лешие водятся, - сказал Тихомир.
Любомир засмеялся.
- Вот и назовем нашу крепость Олешье.

Место и вправду оказалось подходящим. В тихих заводях меж островов можно было поставить на якоря целый флот. Крепость Тихомир предложил строить на берегу. Такое местоположение позволяло охранять рукава большой реки, выстроить порт и со временем, расширяя крепость внутрь острова, превратить ее в портовый город.
План Любомиру понравился. Он ощущал себя основателем нового города, гордость, радость переполняли его. Дикие, безлюдные эти места притягивали его, волновали, завораживали, словно впрямь лешие – таинственные обитатели здешних мест, звали его к себе и уговаривали остаться. Ветер с моря и ароматы леса перемешивались со вкусом свободы на устах. Не хотелось уходить отсюда, не хотелось возвращаться.
На месте будущей крепости разбили лагерь. Тихомир делал замеры и набрасывал чертежи. Вместе с Ратибором Любомир исходил остров вдоль и поперек, обследовал соседние острова, потом приказал гребцам вести ладью вверх по Днепру. На острове остались Тихомир и большая часть команды.

Стояла летняя сушь. Было тихо, не ветерка. Солнце жгло плечи. Весла мерно взлетали и опускались в воду. Ладья скользила по широкой глади Днепра. По левую руку к берегу подступал густой лес. Правый берег тянулся голой пожелтевшей степью.
- Ты не слышал, что за народы обитают в этих местах? – обратился к Ратибору Любомир.
- Сказывают, уличи из славянских племен.
- Что-то известно об этом племени?
- Всякое говорят. Их еще волками называют.
Любомир удивился.
- Почему волками?
Ратибор не раз бывал в дальних походах, ходил на ладьях по Русскому морю, этот край был ему тоже знаком.
- В сражениях они надевают на себя волчьи шкуры и лютуют беспощадно и кровожадно, будто волки. За это их еще лютичами зовут. Главный бог у них – воинственный Стрибог, что веет с моря стрелами, а главный город – Пересечень, он стоит выше по течению, и есть еще множество других городов.
- А сам ты их видел, этих уличей?
- Нет, не приходилось. Да и желания нет. Разное про них рассказывают.
- Что же?
- Говорят, что оборачиваются они в волков, даром что ли шкуры волчьи носят, и рыскают волками по ночам, и до самых петухов тмутараканских дорыскивают.
Помолчали оба. А Любомир подумал, сколько же разных народов, о которых он и не слыхивал, живут по соседству, живут себе вольно и знать не знают о других, пока не столкнутся с ними в сражениях, и сколько еще тайн и загадок таят они в себе.

Ладья шла ходко, будто отталкиваясь от воды с каждым взмахом весел. Любомир вглядывался в берега: по правую руку степь размахнулась до самого неба и казалась пустой, без конца и края, и пряной от ароматов, словно солнце жарило на ней блюдо из трав и цветов. По другую сторону темнели зеленые дубовые леса, но не было видно ни людей, ни зверей. Не оставляло ощущение, что кто-то подсматривает за ними из-за густой дубравы. Любомир всматривался в чрево леса, и почудилось ему, что шевельнулись ветки, и метнулась тень на опушке.
- Стой, табань, причаливай к берегу, - приказал он.
- Пойдем, Ратибор, поглядим, что за волки здесь рыщут.
Гребцам было велено ждать на берегу их возвращения.

В лесу было сумрачно и прохладно, даже зябко после полуденного зноя. Ножны цеплялись за кусты, приходилось одной рукой их придерживать, а другой раздвигать ветки. Потом кусты сменились травой, а из травы выбежала тропинка, и идти стало легче. Не оставляло чувство, что не то зверь, не то человек крадется за деревьями и приглядывает за ними.

Лесная тропинка вывела на зеленую солнечную поляну, на краю которой у самого леса притулилась низенькая, черная, вросшая в землю избушка. Дверь оказалась незапертой. Пригнувшись, они вошли в узкий лаз, похожий на вход в звериную нору, и оказались в темной горнице. Окон в землянке не было, солнечный свет едва проникал сквозь приоткрытую дверь. Постепенно глаза стали различать контуры жилища и некоторые предметы скудной обстановки: лавку, стол и широкие полати, на которых лежало что-то большое, покрытое шкурой, то ли человек, то ли зверь. Шкура зашевелилась, шерсть на ней вздыбилась, и из тьмы глянули на них желтые с оранжевым оттенком, немигающие волчьи глаза. Любомир схватился за нож, Ратибор наполовину вытащил меч из ножен.
- Что же это вы, витязи, со стариком сражаться задумали?

Позади них стояла девушка с горящей свечой в руке. Дрожащий язычок свечи высветил узкое девичье лицо, темные, сливающиеся с чернотой горницы волосы и горящие, как два уголька, желтые глаза с зеленым отливом. Она прошла вперед, поставила свечу на стол, и в разгоревшемся пламени, прыгающим отсветами по стенам, русичи увидели лежащего на полатях седого, заросшего нечесаными волосами и густой бородой старика, накрытого волчьей шкурой. Он смотрел на них, не мигая, недобро, и молчал.
- Прости, девица, нам почудилось, что там волк.

Девушка засмеялась. Яркие, красные губы ее приоткрылись и обнажили белые ровные зубы. На ее лице не было ни страха, ни смущения при виде незнакомцев. Она не отворачивала взгляд, глядела прямо, говорила будто подсмеивалась.
- Что же вы, гости дорогие, незваные, стоите? Садитесь за стол. Я вас квасом угощу.
Откуда-то в руке у нее оказался глиняный кувшин и три плошки. Она разлила квас по плошкам и пригубила первой.

Свеча разгорелась в полную силу, и Любомир смог получше рассмотреть и девицу, и глядевшего на них со своей лежанки старика, и горницу, в которой они оказались. Пахло сыростью. Пол был земляной. Скудный скарб и смердящий псиной дед никак не соединялись воедино с бойкой девицей. Будто ненароком шагнула она со света в мрак, с яркой солнечной поляны в глухую темень чащи. Она была красива той завораживающей жаркой, опасной красотой, что извергает костер в ночи, лицо было смуглым, черные волосы распущены, в глазах исчезли изумрудинки, и они сверкали теперь янтарем.
- Как величать тебя красна-девица и какого ты роду?
- Зовут меня Власта из рода уличей. А вы, видать, те самые русы, что на Большом острове обосновались.
- Да. Я – Любомир, а это мой товарищ Ратибор. А ты откуда про нас слышала? Сколько плыли, никого по дороге не встретили.
Девушка опять засмеялась.
- У нас весточки птицы да звери разносят.
- Что же, живешь ты здесь? – спросил Любомир.
- Прихожу днями за дедом ухаживать. Хворый он, старый.
- Не страшно одной-то?
На эти слова девица опять засмеялась, будто он сказал что-то забавное. Смех ее был легким, звонким, детским, наивным и таким заразительным, что Любомир тоже в ответ начал беспричинно улыбаться. Была в этой девушке какая-то природная естественность, грациозность, непосредственность, живость и в то же время сила.
- Я дома. Чего же бояться? – наконец, ответила она.

С жары ли, с усталости ли, после кваса совсем разморило. Глаза слипались, голова сделалась тяжелой и клонилась к столу. Краем глаза Любомир успел заметить, что Ратибор спит, уронив голову на руки. «Опоила нас, ведьма», - промелькнуло в голове.

Во сне ли, наяву, как сквозь глухой туман услышал он волчий вой, ближе, ближе, совсем рядом, за стеной. Он разомкнул веки и увидал, как девица, стоя к нему спиной, сбрасывает с себя цветастый сарафан и остается нагишом. Кожа у нее парчовая, с золотистым отливом, бедра крутые, ноги стройные, длинные. И вдруг на глазах спина покрывается шерстью, и девушка оборачивается волчицей. Хочется вскочить, но ноги к земле приросли, хочется выхватить меч, но рука не слушается, хочется крикнуть, но язык не шевелится и голос пропал. Волчица оскалилась и метнулась к двери. Волчьи морды просовываются в проем. Кто-то уже вбежал в избу. Волчица огрызается, хватает серых за бока, выталкивает вон, кусает до крови. Дед вскочил с полатей, зарычал, засверкал очами, и оказалось, что это вовсе не дед, а огромный старый волк. Волки взвизгивают, как молодые псы, пятятся, зализывают раны, но не смеют накинуться на волчицу всей стаей. Потом стихло, на голову легла мягкая ладонь, и нежный голос прошептал: «Люб ты мне, витязь, мой будешь».

Любомир открыл глаза, протер их. Рядом крутил головой со сна Ратибор, напротив сидела Власта, глядела на него как-то по-особому, нежно и улыбалась. «Приснится же такое», - подумал Любомир.
- Долго же я спал, - сказал он.
- Ночь на дворе. Вставайте, я вас провожу до реки. А то заблудитесь в лесу. А ночевать, сами видите, здесь негде.
- Негоже, чтобы молодуха воинов за руку вела.

Любомир вскочил и потянул за собой Ратибора. Ночь была тихой, теплой. За поляной чернел лес. В небе висели тучи. Они разлеглись неподвижно, словно уснули, и загородили своими тушами звезды и луну. В темноте, в той стороне, где Днепр, завыли волки.
Не говоря ни слова, Власта побежала по тропинке вперед, они за ней. Она бежала легко, будто не по лесу ночью, а при свете дня по проторенной дороге. Впереди мелькали ее босые ноги, и они едва поспевали за ней. Притихли звери, словно пропуская их. Лес будто замер, слышалось только, как шуршит трава и сухие ветки трещат под ногами. Вынырнула, наконец, луна из-за туч, засеребрила раскинувшуюся впереди широкую водную гладь и высветила дремавшую у берега ладью.

- Прощайте, витязи, - крикнула Власта. – Не поминайте лихом.
Любомир схватил ее за руки.
- Увижу ли я тебя еще?
- А ты хочешь этого, князь?
- Да, да.
- Поезжай к царю, князь, как собрался. А потом возвращайся. И тогда я буду твоей.

Ладья отчалила и развернулась к лагерю. Любомир не сводил глаз с маленькой девичей фигуры на берегу и шептал про себя: «Ведьма, ведьма».

Наутро, оставив во главе команды в лагере Ратибора, Любомир, взяв с собой только Тихомира с чертежами крепости, взошел на борт корабля, и ладья понесла его по Русскому морю к дому. Он знал, что еще вернется к этой черноволосой улицкой ведьмочке. Она ему это наколдовала. 









IV

Любава не сторонилась людей, но так само собой сложилось, что большую часть времени она проводила дома или вдвоем с Аскольдом на берегу реки, на том лужку, где они любили гулять с Бориславом. К Марье забегала всё реже, у той самой хватало хлопот, а к себе вовсе никого не звала. А тут нежданно пожаловал к ней боярин Мстислав, посидел с ней за столом, отпробовал поднесенное угощение, погладил Аскольда по головке, порасспрашивал о том, о сем, как живет и не нуждается ли в чем, а потом сказал главное:
- Виноват я, Любава, перед тобой. Борислав просил присматривать и заботиться о тебе, а я в делах своих совсем о тебе забыл. А теперь поздно, умру я скоро, Любава. Погоди, не перебивай. Старый человек чует, когда смерть близко. Но сейчас не об этом. Нужен тебе верный слуга, помощник в хозяйстве, Аскольду воспитатель и тебе защитник. Есть у меня такой человек. Мне служил и тебе будет верно служить. Зовут его Трифон. Был он при мне и при посольстве в Константинополе, а потом со мной вернулся. Опытный, знающий, надежный человек. На такого можно положиться. Вот я и подумал: меня не будет, а Борислав когда еще вернется. Трифон этот тебе пригодится. Отдаю его тебе на службу.
Что ты всё руками машешь, как пеструшка? Поселишь его при тереме, а мне всё спокойнее будет и перед Бориславом не стыдно. Так что не перечь.

Любава всегда относилась к боярину, как ко второму отцу, и в минуты душевного волнения величала его батюшкой.
- За помощника спасибо. Только прошу вас, батюшка, не хороните себя прежде времени. Повоюете еще.
- Эх, душа моя голубушка. Отвоевался я. Была сила, да вся вышла. Теперь ему – боярин глянул в сторону притихшего в уголке Аскольда – да внучку моему Диру меч в руки брать.
Сейчас Трифона кликну.

Вошел ожидавший у крыльца Трифон. Человек это был немолодой, степенный, крепкий.
- Вот тебе, Трифон, мой наказ. Служи княгинюшке верно, как мне служил. За нее и живота своего не жалей.
Трифон поклонился и с этого дня остался жить при тереме княгини Любавы.

А боярин Мстислав вернулся к себе и с того времени больше не выходил со двора. Он уже не вставал и будто со стороны с удивлением наблюдал, как руки его, привычные к мечу и секире, с трудом удерживают чашу с квасом, ноги тяжелели, и сила, некогда толкавшая вперед, на врага, вытекла разом, ушла из него, как вода в песок. Это незнакомое состояние немощи ело поедом, давило гнетом приближающейся смерти, и оставалось только ждать, закрыв глаза, представляя себя молодым, здоровым, легким, несущимся вскачь сквозь вражьи стрелы. Рядом безотлучно сидела Марфа. Он держал ее за руку, и казалось, только тепло этой руки еще согревает мерзлое тело и не дает загасить слабый огонек лампады. Он был благодарен за это последнее тепло, силился сжать ее руку, но пальцы не слушались, и от бессилия слезы каплями набухали в уголках глаз.

Каждый день прибегала Марья, плакала, подносила к лицу внука. «Дир вырастит, богатырем станет, вон как глазенки сверкают, - думал с умилением Мстислав, - моя кровь, частица меня останется.»
Пришла проститься Любава, за ее спиной Трифон. «Ничего, дождется своего Борислава.»

Умер боярин тихо: закрыл глаза и больше уж не открывал их.









V

Иногда Бориславу казалось, что и он, и пришедшие с ним посольские и купеческие люди похожи на взмыленных лошадей, что несутся по кругу под крики толпы в Колизее Константинопольском. Туда, на ипподром, водил его посмотреть на скачки его друг Петрона. Петрона предал, и теперь они сами бегут, как эти лошади, по кругу среди чужих людей на чужой сторонке, и нет выхода, и нет конца этому бегу. Высокие серые стены и церковь с крестом, наглухо запертые ворота и стража у входа, - всё это уже было, всё повторялось. Только замковый двор поменялся на монастырский, да зелени больше, да воздух морем пахнет, да ароматы цветов и деревьев другие: южные, пряные, густые, - да небо над головой не блеклое, как в Ингельхайме, а сверкающее, яркое, глубокое. Двор побольше, посвежее, потенистее, а кельи монашеские теснее, скромнее, но такие же серые, безликие, как палаты во франкском замке. И в остальном всё то же самое: прогулки, пригляды, неизвестность завтрашнего дня, безысходность сегодняшнего. Темница, одним словом, узлище.

Когда корабль высадил русов на острове в Мраморном море, и Петрона в сопровождении стражи повел их в монастырь, Борислав заподозрил неладное. Да поздно уже было бежать, море кругом. Византийское радушие обернулось обманом, слова о дружбе оказались ложью, послы превратились в узников. Монастырь, ставший для них тюрьмой, носил имя святого Георгия. Остров Теревинф, на котором они оказались, был одним из десятка Принцевых островов*. Пышная природа, зеленые деревья, яркие плоды, синее море, куда взгляд ни кинь, выглядели насмешкой и лишь сильнее растравляли тоску от невозможности вырваться отсюда, глухую, серую, как камни монастыря, тоску.

Минул месяц, второй, незаметно исчез Петрона, и осталось двадцать два стражника, по одному на каждого руса, и безмолвные монахи. Монахи молились или закрывались в своих кельях, или занимались какими-то хозяйственными делами и жили своей особой замкнутой жизнью, не обращая на русов никакого внимания, словно их не существовало в природе, а бродили по двору не люди, а тени, с которыми и говорить не о чем. Им приносили еду и питье, но с территории монастыря не выпускали. Колокольный звон возвещал о начале и конце службы, и был этот перезвон под стать настроению души: долгим и печальным. Купцы притихли, прислуживающий Бориславу отрок Глеб растерял свою былую рассудительность, боярин Кушка перестал ворчать, сделался мрачным и молчаливым. Стало окончательно ясно, что они опять попали в западню, и Борислав чувствовал вину за то, что пришедшие с ним люди доверились ему, а он их не уберег, будто мог это предвидеть и не защитил или упустил из виду что-то важное. Что? Лицемерие, трусость, предательство людей, которым доверял, или разлад между христианской моралью, о которой ему говорил Иоанн Грамматик и митрополит Феодосий, и поступками христианских императоров, столь далекими от этой морали? Это противоречие в словах и делах владык, провозгласивших своей религией христианскую веру, мучило его, словно подразнили сладкими плодами, а вместо них вложили в руку камень.
 
Ответа он не находил, но однажды, прогуливаясь в одиночестве по дальним задворкам монастыря, он наткнулся на человека, который, как оказалось, знал ответы на все вопросы. В дальнем углу, на цепи, сидело странное существо: белый, как снег, старик с подслеповатыми глазами и улыбкой на лице. Было впечатление, что он только что выполз из подземелья, щурился на свет и радовался солнцу и теплу. Волосы его были всклокочены, лохмотья едва прикрывали тело, он казался безумным.
- Кто вы? – обратился к нему Борислав.
- Архидиакон Мефодий по прозвищу Омологет*, что значит исповедник.
При этих словах незнакомец улыбнулся так безмятежно и доверчиво, как улыбаются только малые дети во сне. На его лице не было и следа от кажущегося безумия.
- Почему вы улыбаетесь?
- Вы первый человек за два года, заговоривший со мной. Монахи боятся со мной разговаривать. Кто же вы, из каких краев?
- Я - Борислав, посланник хакана русов в Константинополе.
- Хорошенькое место они выбрали для посланника.
Борислав улыбнулся. Ему нравился этот архидиакон, не замечавший ни сковывающих его цепей, ни своих истрепанных лохмотьев.
- Мне представляется, вам здесь тоже некого исповедовать.
- Мне повезло: вы мне кажетесь умным человеком и приятным собеседником. Я буду исповедовать вас, если захотите.
- Прежде скажите: за что вы здесь, за что вас так, - Борислав показал на цепь и шрамы на спине, проглядывающие сквозь прорехи в дряхлом одеянии.
- За правду. У меня ужасный недостаток по нынешним временам: я не умею лгать. А место это мне нравится. Я здесь уже во второй раз.
- Расскажите, прошу вас.

История архидиакона Мефодия оказалась крайне любопытной. Судьба с рождения давала этому человеку всё, что только можно пожелать для благополучной, спокойной жизни. И каждый раз, на всяких этапах своей жизни он перекраивал эту судьбу по-своему, даже во вред себе. И делал это ради двух вещей, которые считал для себя главными и незыблемыми: ради веры и ради правды. Он родился в богатой семье и получил лучшее образование, но отказался от богатства и стал монахом, потому что считал, что истинная вера не может быть обременена якорем домашнего очага и грузом добытых сокровищ. «Жизнь человека не зависит от его имения», - повторял он слова Христа. Гонения начались, когда он привез императору Михаилу, отцу нынешнего императора, послание от Папы Римского Льва с требованием прекратить преследование тех, кто в Византии поклонялся христианским иконам. За эту дерзость он был подвергнут бичеванию и в первый раз сослан на остров.
- Представляете, меня бросили в темницу к двум разбойникам и решили заморить голодом.

В этом тщедушном теле таилась такая сила духа и такая неистребимая вера, что Борислав подумал: «Вот, оказывается, то главное, что есть в человеке, что помогает пережить любые испытания и продолжать жить, и оставаться человеком, - вера, вера в Бога и вера в свою правду».
- Как же вы смогли перенести это?
- Меня утешала мысль, что Христос тоже был подвергнут бичеванию и распят на кресте рядом с двумя разбойниками. Это придавало мне сил. Один из томившихся рядом со мной разбойников умер, но его намеренно не выносили из темницы. В этом смраде только вера помогла выжить. А потом один рыбак стал приносить тайком рыбу, и тогда я окончательно понял, что Господь не оставил меня, как не оставляет он своей милостью никого из людей.
- Вы сказали, что уже во второй раз на этом острове?
- Да. Император Феофил после десяти лет моего заточения решил вернуть меня ко двору. Но держал под присмотром, знал, что я по-прежнему поклоняюсь иконам, и не доверял мне. Когда-то я предсказал смерть его отца, Михаила Травла*, и, мне кажется, Феофил побаивался меня и держал под рукой, даже брал с собой в походы. А когда начались неудачи в войне с арабами, обвинил в поражении иконопоклонников, хотя это странно. И опять сослал меня сюда. Но теперь я могу сравнивать. В своей темнице я сам себе хозяин, мне приносят пищу и воду и разрешают выйти на свежий воздух. Чего же еще надо, чтобы радоваться жизни? Совсем немного нужно человеку, чтобы он чувствовал себя счастливым. Пока человек жив, самое главное всегда при нем: его мысли, его чувства, его вера.

Борислав слушал этого странного монаха и удивлялся. Гонения, мучения не сломили волю этого человека, не растоптали его веру в истину, в свою правоту. Напротив, он умел радоваться тому малому, что у него оставалось, тому, что он дышит, видит солнце и небо, что он мыслит и чувствует, а значит живет.

С этого времени их беседы стали каждодневными. Борислав спешил в этот дальний уголок монастырского двора, таясь от своих товарищей, которые вряд ли поняли бы его, прячась от стражников и монахов, и ощущал себя так, словно бежал он звонким ранним утром к роднику напиться прозрачной ключевой воды и взбодриться на целый день. Он уже не замечал ни смрада темницы, в которой на цепи сидел непокоренный философ, ни его лохмотьев, и постепенно собственные невзгоды отступали и начинали казаться незначительными, мимолетными, как тучи, что бегут по небу, закрывая солнце, но никогда не погасят его.

Он рассказал о том, что случилось с ним и его товарищами: о встречах с императором Феофилом, о беседах с патриархом Иоанном, о посольстве ко двору короля франков, о русах и о русской стороне, о книгах, что успел прочитать в заточении.
- В основе любого предательства лежит страх. Король Людовик предал вас, потому что боялся норманнов. Император Феофил предал, потому что боялся испортить отношения с франками и хазарами. Страх порождает ложь, в которую они сами начинают верить, а ложь, рано или поздно, всегда ведет к предательству.

Тогда Борислав спросил:
- Как же может христианская вера, которая учит любить ближнего, как самого себя, сочетаться с предательством и обманом?
Мефодий задумался.
- В темницу меня бросил наделенный властью человек, считающийся владыкой христианского мира, а потом другой, его сын, заточил меня на этом острове. Разве это поколебало мою веру? Нисколько. Разве я перестал любить людей? Нет. Разве Христос перестал быть мне примером? Нет, нет. Каждый человек сам отвечает за свои поступки, и не нам их судить. Чем больше дано, тем строже спросится. Люди, что не признают икон и гонят меня из-за моих убеждений, совершают ошибку. Люди, что гонят вас, допускают слабость из-за трусости и страха. Что же? Люди слабы и грешны, и им свойственно ошибаться. Они могут искренне верить в Христа и даже стараются возлюбить ближних своих, но зачастую выгоду свою оправдывают необходимостью, и то, в чем себя считают правыми, выдают за истину. Что есть истина? Одному Богу ведома истина. Люди не могут судить слабости других просто потому, что они люди и не смогут объять то, что им не дано видеть и не дано знать. Так что, Борислав, оставьте кесарям кесарево. Повторюсь, не нам дано их судить.

Я принимаю свой удел со смирением, и любовь моя не иссякла. Желаю и вам не озлобиться в изгнании и заточении. Злоба, ненависть изгрызают человека изнутри и более опасны для него самого, а не для того, на кого они направлены. Доброта к людям и радость от жизни, наоборот, возвышают и очищают человеческую душу.
Знаете, почему я уверен, что иконы не препятствуют вере в Христа, а помогают человеку в его вере? Вот смотришь на икону Богоматери с младенцем и умиляешься, или глядишь в глаза Спасителю, что вроде бы написан на простой доске, а видишь в них страдание и боль, что принял Он за людей, и сострадаешь.

После этих бесед с Мефодием на душе становилось спокойнее. Однажды Борислав застал своего нового друга в совершенно не свойственном ему состоянии: он не задирал, как обычно, голову к небесам, будто разговаривая с ними, а сжимал ее с силой, до слез.
- Что с вами, святой отец?
- Мне привиделось сегодня, что не пройдет и года, как император Феофил умрет. Жаль мне его.

Это умение прощать и сопереживать человеку, посадившему его на цепь, потрясло Борислава больше, чем все сказанные доселе слова. 
 





*Принцевы острова – острова в Мраморном море, место ссылки византийской знати
*Мефодий Омологет – патриарх Константинопольский с 843г. по 847г.
*Михаил Травл – император Византии, правил с 820г. по 829г.







   (продолжение следует)