На даче

Ему снилось, что он стоит на перроне. На каком-то деревянном, приземистом, затерянном среди сосен. Стоял он здесь всегда, с самого начала, как тот кирпич в стене, который невозможно вынуть, не обрушив всё. «Кукушка», которая должна была увезти его обратно, уже ушла, растворившись в серой дымке вечера, а точнее — так и не пришла. Или он опоздал? Нет, он приехал сюда, кажется, вчера. Или десять лет назад? Времени здесь не было. Было только это Место.
Он пошёл по дороге, ведущей от платформы. Дорога была мягкой, вязкой, как сырая глина. Под ногами хрустели не шишки, а мелкие, острые осколки кирпича. Глухая стена окружала весь посёлок, но её не было видно за деревьями. Её только чувствовали — спиной, затылком. Она дышала сыростью и холодом известки.
Дача появилась неожиданно, как и всё здесь. Небольшая, деревянная, с резными ставнями. Казалось, её построили наспех, из остатков разобранного барского дома. Из трубы шёл дымок, но он не пах дровами. Пахло спиртом. Тем самым, из химической лаборатории. Его выписывали для особых нужд. Каких? Для промывки деталей. Или для промывки душ?
Дверь была не заперта. Она открылась в просторную комнату, где было накурено, шумно и светло от ламп под жёлтыми абажурами. Люди сидели за длинным столом, уставленным бутылками и закуской. Но это были не совсем люди. Вернее, они были людьми, но вели себя как тени, как проекции из другого, параллельного сна. Все они платили частицами душ в общий фонд. Это был пропуск сюда. Билет в этот сон.
Его встретили радушно, но без удивления, как будто ждали. Как будто он был здесь всегда. Кто-то позвал с конца стола. И он услышал своё имя. Не то, что было в паспорте. А другое, простонародное, почтительное и в то же время фамильярное — Вадька. Нормальное для этого сна.
Ему подали стопку. Первую. Он выпил. Огонь пополз внутрь, но не согрел. Напротив, стало холоднее. Он увидел, как двое гостей, громко споря, сняли с вешалки в углу странные чёрные одеяния с потускневшими символами. Привезённые для потехи. Надели их наизнанку. Кто-то поднёс к губам гармошку, и раздался пьяный, надрывный мотив.
Пространство комнаты начало плыть. Сидящие за столом превратились в силуэты, отбрасывающие на стены длинные фиолетовые тени. Кто-то кричал, кто-то хохотал, и этот хохот сливался со скрипом половиц. Ему показалось, что сквозь шум он слышит далёкий, мерный стук колёс. Не поезда. А парохода. Того, что возил на острова. Пароход плыл не по морю, а по задымлённому воздуху дачи, и его гудок был похож на стон.
Он встал и вышел на крыльцо, чтобы перевести дух. Ночь была тёмной, беззвёздной. Воздух пах хвоей и какой-то едкой химической чистотой. Сбоку, из-за угла, доносился приглушённый смех и плеск воды. Там были баня и речка. «Культ приближения к природе», — вспомнил он пункт устава, который сам же и сочинил. Природа была голая, простая, без стыда. Но от этой простоты не стало веселее. Он увидел, как к бане, смеясь и спотыкаясь, прошли тонкие, девичьи фигуры. Сердце сжалось холодным, липким ужасом предопределённости. Всё уже было написано. Он уже здесь. И изменить ничего нельзя.
Он отвернулся и пошёл вглубь участка, к огороду. Здесь, на грядках, среди ботвы, в полной темноте, копошились фигуры. Они обрабатывали землю. Люди были похожи на бледных, огромных червей, рождённых этой странной почвой. На него никто не обратил внимания. Он был для них лишь призраком, который наблюдает за всем со стороны.
И тут он увидел стену. Не из кирпича, а из тьмы. Стена стояла в самом конце огорода, упираясь в небо. В ней была дверь. Она была приоткрыта, и из щели лился зелёный свет.
Он подошёл и заглянул внутрь.
Там был не интерьер, а бесконечный коридор с белыми, кафельными стенами. По нему медленно, бесшумно ехал трамвай. Пустой. В его светящихся окнах отражались не улицы, а лица. Бледные, безмолвные. Они смотрели на него, не упрекая, а просто констатируя факт. Трамвай проехал мимо и растворился в глубине коридора. А из тьмы выполз и остановился другой вагон. Товарный. Его дверь с лязгом отъехала в сторону. Внутри была земля. Сырая, пахнущая мерзлой глиной. Яма. И в этой яме, засыпанный по шею, сидел человек с безумными глазами. Это была репетиция. Или воспоминание.
Дверь захлопнулась сама собой, с тихим, окончательным щелчком.
Он обернулся. Дача светилась вдали, как уютный, тёплый корабль в кромешной тьме. Оттуда доносились звуки джаза.
Он понял, что стоит босиком на холодной земле. Он не помнил, когда разулся. Он был здесь и хозяином, и пленником. Он создал этот сон по своим чертежам, и теперь не мог из него выйти. Поезд на Москву не придёт никогда. Он уже ушёл. Или ещё не приходил. Или он сам и был этим поездом, сошедшим с рельсов и застрявшим навечно на полустанке «Куряево».
Где-то в доме разбилось стекло. Послышался сдавленный крик, потом хохот. Вечер продолжался. Всё было уже написано. Даже та пустая стопка, что ждала его на столе. А за ней — баня, и огород, и снова та дверь в стене, за которой едет пустой трамвай.
Он вздохнул. Воздух по-прежнему пах спиртом и хвоей. И медленно, очень медленно, пошёл обратно к светящимся окнам. В свой уже много раз виденный сон.