Поэт-террорист. Леонид Каннегисер

Каннегисер  дружил с Есениным. Марина Цветаева увидела в этом нечто символическое для поэзии. Вспоминая о «параде поэтов» в один из «нездешних вечеров» в доме Каннегисеров в январе 1916 года, она напишет: «Леня. Есенин. Неразрывные, неразливные друзья. В их лице, в столь разительно-разных лицах их сошлись, слились две расы, два класса, два мира. Сошлись — через все и вся — поэты»... Они жили по законам Серебряного века, диктовали их, подчинялись им, были их порождением и во многом олицетворяли само это удивительное время. Они были почти ровесниками, разница в один год. Каннегисера расстреляли в 22 года от роду в один из дней конца сентября — начала октября 1918 года, точная дата смерти, увы, неизвестна. Зато известно, что выжить он не мог, потому что его выстрел 30 августа 1918 года в Моисея Урицкого вызвал в ответ красный террор и месть ему лично.
Писатель Марк Алданов так описывал убитого, ушедшего в революцию и террор выходца из малороссийского черкасского еврейского купечества: «Этот человек, незлой по природе, превратился в совершенного негодяя. Он хотел стать Плеве революции, Иоанном Грозным социализма, Торквемадой Коммунистического Манифеста. Первые ведра или бочки крови организованного террора были пролиты им…. Он укреплял себя в работе вином. От человека, близко его знавшего, я слышал, что под конец жизни Урицкий стал почти алкоголиком. И все же я не отрицаю того, что из чекистов Урицкий был далеко не самый худший». И за него жесточайше мстили.
А с со смертью убийцы Урицкого умирал и весь Серебряный век. Чтобы запугать, отвернуть от социальных экспериментов и, не исключено, приручить и сохранить для революционной, классово правильной поэзии... ...Историки и искусствоведы иногда называют концом Серебряного века расстрел в 1921 году поэта Николая Гумилева, еще одного признанного певца грез. Может, и так. Но агония началась в 1918-м.. Кровь надолго залила серебро и смыла их иллюзии...
...Смерть Каннегисера— это начало агонии того удивительного времени, которое никак не хотело чувствовать, что доживает последние дни...

Снежная церковь

Зима и зодчий строили так дружно,
Что не поймёшь, где снег и где стена,
И скромно облачилась ризой вьюжной
Господня церковь – бедная жена.

И спит она средь белого погоста,
Блестит стекло бесхитростной слюдой,
И даже золото на ней так просто,
Как нитка бус на бабе молодой.

Запела медь, и немота и нега
Вдруг отряхнули набожный свой сон,
И кажется, что это – голос снега,
Растаявшего в колокольный звон


СМОТР

На солнце, сверкая штыками —

Пехота. За ней, в глубине, —

Донцы-казаки. Пред полками —

Керенский на белом коне.

Он поднял усталые веки,

Он речь говорит. Тишина.

О, голос! Запомнить навеки:

Россия. Свобода. Война.

Сердца из огня и железа,

А дух;—;зеленеющий дуб,

И песня-орёл, Марсельеза,

Летит из серебряных труб.

На битву!;—;и бесы отпрянут,

И сквозь потемневшую твердь

Архангелы с завистью глянут

На нашу весёлую смерть.

И если, шатаясь от боли,

К тебе припаду я, о, мать,

И буду в покинутом поле

С простреленной грудью лежать —

Тогда у блаженного входа

В предсмертном и радостном сне,

Я вспомню;—;Россия, Свобода,

Керенский на белом коне.

***
Не исполнив, Лулу, твоего порученья,
Я покорно прошу у тебя снисхожденья.
Мне не раз предлагали другие печенья,
Но я дальше искал, преисполненный рвенья.

Я спускался смиренно в глухие подвалы,
Я входил в магазинов роскошные залы,
Там малиной в глазури сверкали кораллы
И манили смородины, в сахаре лалы.

Я Бассейную, Невский, Литейный обрыскал,
Я пускался в мудрейшие способы сыска,
Где высоко, далеко, где близко, где низко, —
Но печенья «Софи» не нашел ни огрызка


Василию Князеву

Поупражняв в Сатириконе
Свой поэтический полет,
Вы вдруг запели в новом тоне,
И этот тон вам не идет.

Язык — как в схватке рукопашной:
И «трепещи», и «я отмщу».
А мне — ей-богу — мне не страшно,
И я совсем не трепещу.

Я был один и шел спокойно,
И в смерть без трепета смотрел.
Над тем, кто действовал достойно,
Бессилен немощный расстрел.

***
В юдольной неге милых встреч
Есть соучаствующий гений,
Неуловимейшая речь —
В ленивом ропоте растений.

У зримых черт — незримый лик,
И в сердце есть под каждой схимой
По сладости неизъяснимой
И сил таинственный родник.

***
Для Вас в последний раз, быть может,
Мое задвигалось перо, —
Меня уж больше не тревожит
Ваш образ нежный, мой Пьеро!

Я Вам дарил часы и годы,
Расцвет моих могучих сил,
Но, меланхолик от природы,
На Вас тоску лишь наводил.

И образумил в час молитвы
Меня услышавший Творец:
Я бросил страсти, кончил битвы
И буду мудрым наконец.

***
Оденет землю синий лед,
Сверкнут блестящие морозы,
Но не внезапно отцветет
Блаженный куст тепличной розы.

Есть жар, воспитанный в крови
И не идущий сердца мимо, —
И роза милая любви
От увядания хранима.


***
Потемнели горние края,
Ночь пришла и небо опечалила —
Час пробил, и легкая ладья
От Господних берегов отчалила.

И плыла она, плыла она,
Белым ангелом руководимая:
Тучи жались, пряталась луна…
Крест и поле — вот страна родимая.

Скованная льдом речонка спит,
Снежным серебром блестит околица,
На краю у поля дом стоит,
Там над отроком священник молится.

Ночь поет как птица Гамаюн.
Как на зов в мороз и ночь не броситься?
Или это только вьюжный вьюн
По селу да по курганам носится?

Бьется отрок. Ох, душа растет,
Ох, в груди сейчас уж не поместится.
«Слышу… Слышу… Кто меня зовет?»
Над покойником священник крестится.

Плачет в доме мать. Кругом семья
Причитает, молится и кается,
А по небу легкая ладья
К берегам Господним пробирается.

***
О, кровь семнадцатого года!
Еще бежит, бежит она —
Ведь и веселая свобода
Должна же быть защищена.

Умрем — исполним назначенье.
Но в сладость претворим сперва
Себялюбивое мученье,
Тоску и жалкие слова.

Пойдем, не думая о многом,
Мы только выйдем из тюрьмы,
А смерть пусть ждет нас за порогом,
Умрем — бессмертны станем мы.


***
Что в вашем голосе суровом?
Одна пустая болтовня.
Иль мните вы казенным словом
И вправду испугать меня?

Холодный чай, осьмушка хлеба.
Час одиночества и тьмы.
Но синее сиянье неба
Одело свод моей тюрьмы.

И сладко, сладко в келье тесной
Узреть в смирении страстей,
Как ясно блещет свет небесный
Души воспрянувшей моей.

Напевы Божьи слух мой ловит,
Душа спешит покинуть плоть,
И радость вечную готовит
Мне на руках своих Господь.