Азбука жизни Глава 3 Часть 228 А что её спасло?

Глава 3.228

– Обломов... – Диана откинулась на спинку стула и обвела нас взглядом. В интонации — запоздалое узнавание пополам с досадой. – Ты всегда так, Вика. Даёшь ключ, но просишь найти дверь самостоятельно. Сила в апатии? В созерцательном угасании? Лежать на диване, пока мир сходит с ума?

Дмитрий Александрович чуть наклонил голову — привычка, оставшаяся с консерваторских времён, когда ловишь резонанс в зале.
– Не в апатии, Дианочка. В избирательности. Обломов не бездействует — он отказывается от участия в чужой партитуре. Это разные вещи. Сказать «нет» навязанному темпу, бессмысленной гонке за мнимыми ценностями — знаешь, сколько внутренней опоры требует такая пауза? Это не лень. Это фермата над тактом, который не твой.

Эдуард молчал. Он вообще сегодня говорил редко — сидел, чуть сощурившись, и слушал. Взгляд тяжёлый, фортепианный. Он-то понимал, о какой «невостребованности» я толкую. Не о лени. О страшной, выжигающей силе не тратить себя на то, что не звучит в твоей тональности.

– Но так можно и пролежать всю жизнь, – Диана уже не спорила, скорее проверяла границы.

– Можно, – я поймала взгляд бабули. Ксения Евгеньевна стояла в проёме кухни, придерживая пальцем страницу недочитанной монографии, и смотрела на нас с выражением «опять вы за своё, а ужин на столе». – Если нет того, ради чего вставать. У Обломова не было. А у меня... – Я выдержала паузу, давая Диме и Эдику понять: следующее — не для цитат. – У меня был дед. Потом папа. Потом обязанность быть щитом. Доброта с кулаками — это не про агрессию. Это про готовность встать, когда лежать — роскошь, которую ты не имеешь права себе позволить.

Эдуард коротко кивнул. Мы оба знали, как выглядит эта «роскошь» вблизи. И как легко её лишают те, кто путает тишину со слабостью.

– Ну что, философы, – бабуля шагнула в комнату, не выпуская из рук монографии — сунула под мышку, как доску. – Достукались до истины или аппетит нагуляли?

Дмитрий Александрович потянулся за подносом сам — без суеты, без демонстративной галантности, просто потому, что сидел ближе. Мы это давно отрепетировали: уважение не требует вскакивать с места, достаточно вовремя оказаться рядом.

– Бабуль, ты наш общий знаменатель, – он принял у неё чай. – Без тебя мы бы давно разложились на неприводимые множители.

Диана захлопнула блокнот. Диктофон она выключила ещё минут пять назад — переключилась на заметки, которые потом перерастут в посты. Но сейчас, кажется, писала не для блога, а для себя.

– Ладно. Поняла я ваш русский мир. Сила — в умении терпеть, выбирать и подниматься только тогда, когда уже никак не лежать. И всё это прикрыть образом лежебоки, чтобы противник расслабился и проиграл, даже не вступив в бой. Гениально. И чудовищно энергозатратно.

– Устаёшь, когда пытаешься сыграть все партии сразу, – Эдуард, наконец, подал голос. Ровно, без нажима. – А когда понимаешь, какие темы твои, а какие — чужое соло, — живёшь спокойно. Даже если за спиной диссонансов больше, чем консонансов.

Я кивнула. Он знал, о чём говорит. Не абстрактные «зомби» — конкретные одноклассники, соседи, случайные взрослые, которые искренне не понимали, почему девочка с дзюдо не прогибается. И знал, что спасло меня тогда — не сила удара. А решение не вступать в их реальность. Не доказывать, не мстить, не геройствовать. Просто жить. Чай, татами, бабулины теоремы на полях газет. Это и был мой Обломовский диван. Моя точка опоры.

– Выпьем, – я подняла кружку. – За доброту. И за красоту. И за то, чтобы у всех нас хватило слуха отличить одно от другого.

Дмитрий Александрович чокнулся краем. Взгляд — «принято, молчу, но зафиксировал».

Эдуард просто поднял бровь. У него это жест высшего одобрения.

Диана уже строчила в телефоне — наверняка рождала очередной пост, полный полутонов, недомолвок и эстетически выверенных многоточий. Пусть. Главное, что спасительную крупицу правды она сегодня получила. И, кажется, даже не обожглась.

На данном этапе всё же выжила из своей жертвы.