Азбука жизни Глава 3 Часть 229-А Обломовщина как п

Глава 3.229-А. Обломовщина как позиция

Тёплый свет люстры в ресторане «Под липами» смягчал вечерние тени за окном. Уютный уголок, панели из тёмного дерева, безупречная тишина — здесь, в отеле, построенном дядей Димой, сыном моего дедушки, всегда царила атмосфера далёкой, но хорошо обустроенной гавани. Мы собрались за столиком — Диана, Эдик, Дмитрий Александрович, Ксения Евгеньевна и я.

Диана отложила телефон, признав, хоть и временно, поражение в попытке расколоть гранит моей биографии целиком. Она получила осколок — «Обломова» — и теперь разглядывала его с профессиональным интересом дизайнера, изучающего сложную фактуру.

— Значит, твоя сила — в отказе, — произнесла она задумчиво, её взгляд был пристальным, но лишённым какой бы то ни было грубости. — Не в броске вперёд, а в… осознанном бездействии. В отказе играть по чужим правилам. Даже когда всё вокруг кричит «беги» или «бейся».

— Не бездействии, — мягко поправила Ксения Евгеньевна. Она сидела прямо, как всегда, её взгляд был ясен и спокоен. — В выборе. В выборе своего поля. Самый сложный выбор — не между добром и злом, а между чужим «надо» и своим «должен». Многие так и не находят своего «должен».

Дмитрий Александрович одобрительно кивнул, поправив очки. Его движение было точным и экономным, жестом человека, привыкшего к тонкой работе.

— Тогда метафора с монолитом обретает иной смысл, — сказал он тихим, ровным голосом педагога. — Его не сдвинешь, потому что он — не препятствие на пути. Он — основа. Отказаться можно только от того, что не является частью основы. От чужой войны, от навязанной правды, от необходимости соответствовать. — Он взглянул на Эдика. — Вы, кажется, интуитивно пришли к этому очень рано.

Эдуард сидел, откинувшись на спинку стула. Его поза была расслабленной, но не расхлябанной — это была уверенность скалы, которой не нужно суетиться, чтобы доказать свою твёрдость.

— Мы поняли это вместе, — сказал он просто. — Когда вокруг был один сплошной шум. Отделить ложь было нетрудно. Гораздо труднее было найти, чему верить. Вот это и было нашей «обломовщиной». Нашим общим «диваном». Он был на троих.

В его словах не было ни тени романтизации. Просто констатация факта: они с Владом и мной создали пространство тишины внутри всеобщего крика. Это и была наша крепость.

— И всё же, — Диана не отпускала тему с той же настойчивостью, с какой работала над эскизом, добиваясь идеальной линии, — ненависть. Ты говорила о конкретных людях. Что ты делала с этой… конкретностью? Игнорировала?

Я сделала паузу, глядя на огонёк свечи в стеклянной колбе. Ксения Евгеньевна смотрела на меня с тем пониманием, которое не требует слов.

— Нет, — ответила я. — Игнорировать можно фоновый шум. Конкретную ненависть нужно… нейтрализовать. Но не обязательно вступая в схватку. Иногда достаточно перестать быть для неё мишенью. — Я посмотрела на Диану. — В дзюдо есть принцип: используй силу противника. Его инерцию. Ненависть — это колоссальный импульс. Если принять его на себя, пытаясь дать сдачи, — сломаешься. Если же вовремя сделать шаг в сторону… импульс пройдёт впустую. Ты останешься стоять. А он потеряет равновесие.

Я замолчала, давая ей вникнуть. Вспоминала не самих ненавистников, а выражение их лиц, когда они поняли, что их удар не достиг цели. Что я перестала быть для них тем зеркалом, в котором они видели своё отражение.

— Я просто перестала быть их зеркалом, — сказала я тихо. — Перестала реагировать так, как они ожидали. Злость, не встречая отклика, сгорает. А у меня была своя жизнь. Свои потери, которые нужно было пережить. Своя семья, которую нужно было держать. У них же была только я. Их ненависть ко мне. Выходит, я была центром их вселенной, а они для меня — лишь фон. Вот и вся арифметика.

Дмитрий Александрович тихо вздохнул, и в его вздохе была не сентиментальность, а глубокая, почти аналитическая оценка услышанного.

— Радикальная позиция, — произнёс он, выбирая слова с той же точностью, с какой оттачивал фразировку в музыке. — И беспощадная в своей чистоте… по отношению к самой сути конфликта. Это высшая форма психологического неучастия.
— Это не неучастие, — поправила я. — Это — иной способ существования. Доброта с кулаками — это не про то, чтобы бить первым. Это про то, чтобы твоя внутренняя твёрдость делала любую агрессию в твой адрес бессмысленной. Ты становишься не противником, а белой стеной. В стену можно швырять что угодно — она останется чистой. Просто потому, что грязь к ней не пристаёт.

Диана слушала, заворожённо. Я видела, как её творческий ум, привыкший работать с формой и содержанием, уже преобразовывал услышанное в новый узор понимания.

— А Эдик? — спросила она наконец, и её взгляд скользнул с меня на него. — Он был частью этой… белой стены?

Эдуард встретился со мной взглядом. В его глазах читалась та самая, давно отстоявшаяся, уверенность.

— Я был частью фундамента, — сказал он без пафоса, как констатируя очевидный факт. — На который эта стена опирается.

Ксения Евгеньевна положила ладонь на стол — лёгкий, но чёткий жест, подводящий черту под рассуждением, как точка в доказательстве теоремы.

— Вот вы и разобрали всё на составляющие, — сказала она, и в её голосе звучала одобрительная усталость учёного, довольного ясностью результата. — Фундамент, стена, ненависть, отказ… Всё это — абстракции высшего порядка. На практике же это называется очень просто: свой круг. Свои люди.