Если друг оказался вдруг...

     Дело было в 17... А, прочем, не важно!
     Был у меня друг. Звали его Жак. Жак Бриссар, художник весьма одарённый, но с умом, запертым в клетку собственных предрассудков. Он женился на прелестной Мадлен — цветке, который решил не просто сорвать, но и замуровать в стеклянный футляр своей ревности. Мы все над ним подсмеивались, но он был серьезен, как инквизитор. Его мания приняла, наконец, гротескную форму, достойную кисти Босха.

 И вот перед каждой, самой краткой отлучкой, он удалялся с супругой в опочивальню и… рисовал. Да-да, вы не ослышались. Тончайшей кистью, берлинской лазурью, он наносил на самое сокровенное место Мадлен крохотное, но отчетливое изображение осла. Asinus — символ глупости и похоти. Его логика была железной: картинка сотрется при любовном акте, а посему, дабы не быть уличенной, Мадлен сохранит верность.

    А когда он, сияя, поведал мне эту «гениальную» стратегию, я едва не задохнулся от смеха, который пришлось обратить в кашель. Жак, ты сам того не ведая, создал не замок, а дверь. И отдал мне ключ.

   И случай представился скоро. Его вызвали в Версаль на несколько дней — копировать портрет какого-то вельможи. Он явился ко мне, торжественный и озабоченный.
— Ты присмотри за домом, — сказал он, крепко сжимая мое плечо. — Ты же друг.
— Как за своим, — ответил я с непроницаемой серьезностью.

И присмотрел.

    Первая ночь его отъезда. Я пришел под видом заботы. Мадлен, бледная от унижения и скуки, похожая на призрак в собстном доме, сперва молчала. Потом разрыдалась. Потом показала мне этот дурацкий, похабный талисман ревности. Я рассмотрел его при свечах. Небрежная работа, нервные линии. Жак явно торопился.

— Он считает меня вещью, — прошептала она. — Холстом.
— Холст можно переписать, — так же тихо ответил я.

Я попросил у Мадлен лист бумаги и уголь. Сперва она не понимала, но потом улыбнулась — первой по-настоящему радостной улыбкой за многие месяцы. Я скопировал изображение с поразительной точностью. Тот же глуповатый поворот головы, те же длинные уши.

.    А потом… потом были часы, в которые мы забыли и о Жаке, и об осле, и обо всей этой комедии. Она была живая, пламенная, а не нарисованная.

Но к утру рассудок и некое чувство… художественной справедливости вернулись ко мне. Жак должен узнать правду. Но не из наших уст и не через сцену ярости. Он должен увидеть ее и понять сам. Как человек, претендующий на звание художника.


А потом… потом моя кисть, уже с краской, взметнулась в порыве вдохновения. Что нужно ослу, который таскает на себе груз безумной ревности? Седло! Я нарисовал его тщательно: нагрудный ремень, подпруга, стремя. Не просто кляксу, а добротное, тяжелое седло погонщика. Шедевр иронии, не правда ли?

.   Так что я восстановил изображение на прежнем месте. Но уже не просто осла. Осла навьюченного.

    Видел я его на следующий день. Он ворвался в мою мастерскую, не крича, а шипя, как змея. Лицо было серым, глаза бегали.
— Ты… ты был у меня дома?
— Ну, конечно!Присматривал, как и просил. Все в порядке. Мадлен в добром здравии.
— И… она… — он не мог выговорить.
— Она — прелестнейшая из женщин, — отрезал я, глядя ему прямо в глаза. — И очень несчастна.

Он развернулся и умчался. Я знал, что он побежит прямиком в спальню, требовать доказательств верности, которые сам же и создал.

Больше он ко мне не приходил. Говорят, он целый день просидел в кабинете, уставившись в стену. А наутро собрал вещи и уехал в свою нормандскую деревню, бросив и мастерскую, и жену. Мадлен получила свободу и вскоре вышла замуж за музыканта — человека веселого и без тени ревности.

    Я иногда вспоминаю тот рисунок. Не тот, что на теле, а тот, что на бумаге. Я его потом доработал, превратил в изящную аллегорию. Осёл с седлом, а на нем вместо поклажи — два сердца, скованные одной цепью. Глупость, обремененная любовью. Или любовь, обремененная глупостью.
    Я, конечно, друга потерял, но друг мне такой зачем?