Поль де Кок. Биографический этюд

    ПОЛЬ ДЕ КОК
    Эжен де Мирекур

    Перевод Ю. Ржепишевского

    Этот биографический экспромт написан еще при жизни писателя, в 1855 году. Его автор - известный литературный критик, современник Поля де Кока, Эжен де Мирекур. Текст написан в живом, полемическом стиле, характерном для французской критики XIX века. Сегодня эта его оценка Поля де Кока может показаться излишне комплиментарной, но для того времени она вполне объективна. Отчасти огромную популярность де Кока можно объяснить жанром, который он для себя избрал - изображение жизни парижан, представителей самых разных сословий, в своеобразном ироническом ключе, приправленное массой комических наблюдений. Серьезных писателей в тогдашней Франции было достаточно - Бальзак, Дюма, Гюго и многие другие, - но вот юмористов… Представьте, что среди таких титанов появляется вдруг такой вот необычный «Ильф-и-Петров», вроде бы ни на что особенное не претендующий… Конечно, на наш сегодняшний вкус произведения де Кока выглядят достаточно тривиальными, простоватыми, излишне многословными, они не блещут совершенством стиля, да и сам их юмор несколько подвыцвел, - ну что ж, тем не менее, и у них находится сегодня свой читатель.

     ****




    О, муза легкомысленная, муза распущенная! Озорная и дерзкая гризетка, которая бесстыдно присоединилась к сонму девяти сестёр, и которой пуритане критики отводят столь незавидное место! Муза Казановы, Пиго-Лебрена и Поля де Кока, тебя ли мы сегодня призовем за вдохновением? Должны ли мы следовать за тобой по тропе лёгких интрижек, где ты шагаешь, задрав нос, подтянув юбку, с озорным взглядом и непристойной шуткой на губах? Нам кажется, плутовка, что ты довольно смело хлещешь мораль по щекам и позволяешь себе фрондировать добродетель?

— Э, нет! — говорит муза. — Я добрая девушка. Честное слово, на меня клевещут! У меня свободная походка, острое словцо, рискованный жест; но, в конце концов, сердце у меня золотое. Боже мой, жизнь и так не слишком весёлая! Надо же хоть немного посмеяться и пошутить.
— Да, несомненно, при условии, моя дорогая, что мы останемся в рамках приличий.
— Ба! — восклицает она. — «Может удовольствие и опасно, но не от шуток же оно рождается».

    И эта сумасбродка, продемонстрировав свою эрудицию цитатой из господина де Вольтера, покидает нас, чтобы отправиться в вихрь приключений.
    К сожалению, с двойной точки зрения приличия и морали, господин де Вольтер кажется нам сомнительным авторитетом.

    Обратимся теперь к герою этой биографии; мы обнаруживаем, что он придерживается того же мнения, что и его муза.
    — Читайте мои книги, — скажет нам Поль де Кок, — я гораздо более морален, чем принято думать.
    Прав ли он? Вот что покажет продолжение. Момент для критики его произведений ещё не настал. Речь идёт о том, чтобы рассказать его историю.

    Шарль Поль де Кок родился в Пасси, недалеко от Парижа, 21 мая 1794 года.
Его отец, богатый голландский банкир, обосновался во Франции, где его друг генерал Дюмурье занимался поставками для Северной армии. Г-н де Кок следовал за Дюмурье в его первых кампаниях, и, к сожалению, покинул его к концу 93-го года, чтобы приехать в Париж и получить деньги, причитавшиеся ему от Конвента. Но Конвент платил свои долги по-своему: он потребовал расписки под топором палача. Вырванный из объятий жены, голландский банкир стал одной из жертв той кровавой эпохи. Сама мадам де Кок, заключенная в тюрьму Аббатства, обязана лишь своей беременностью тому, что не была отправлена террористами на гильотину. Таким образом, Поль де Кок, ещё не родившись, спас жизнь своей матери.

    У него был старший брат, которого семья оставила в Голландии. Этот брат избрал военную карьеру и отправился в Индию, где проявил выдающуюся храбрость. Став генералом и губернатором Батавии, он одержал победу под голландским флагом в нескольких битвах против индийцев, вернулся в Европу, получил титул барона и в течение пятнадцати лет занимал пост министра внутренних дел в Гааге. Он сохранял эту выдающуюся должность до самой своей смерти*[3].
Генерал барон де Кок очень гордился славой своего брата-писателя. Поскольку автор «Сестры Анны» (S;ur Anne) не любит путешествовать и никогда в жизни не бывал дальше Версаля, министр голландского короля пересёк границу в 1840 году и навестил романиста в тенистых аллеях Роменвиля. Редко можно было увидеть такое поразительное сходство, как между этими двумя мужчинами. У них был одинаковый рост, одинаковое лицо, одинаковый тембр голоса, одинаковый взгляд и одинаковая улыбка. Поль де Кок мог бы отправиться в Гаагу и явиться в кабинет короля, держа портфель барона под мышкой; Его Голландское Величество, несомненно, принял бы его за своего министра. Возможно, этот эксперимент и был бы предпринят, если бы генерал смог закончить роман «Турлуру», первые листы которого уже находились в печати. Но издатель Барба категорически воспротивился этой подмене.

    Ничто в характере Поля де Кока-ребёнка не предвещало того фривольного и остроумного романиста, чьи произведения сегодня известны всему миру. Он был очень робок, много наблюдал, мало говорил и предпочитал учёбу всем развлечениям своего возраста.
Его мать, единственной любовью которой он был, не захотела разлучаться с ним, отправляя его в коллеж. Она наняла для него домашних учителей.
Один из них, вместо того чтобы заставлять ученика переводить "De Viris Illustribus" (О знаменитых мужах), предпочёл дать ему в руки несколько романов - с тем, чтобы самому спокойно их читать.
В то же время он учил его напевать великолепные куплеты вроде следующего:

    Как счастлив ты,
    Как полон радости,
    Спокоен в Роменвиле!
    Эти леса прелестные
    Для влюблённых
    Дарят тысячу услад.

    Поль, напевая романс, захотел, чтобы его учитель отвел его в те самые места, которые вдохновили такие прекрасные стихи.

    Мадам де Кок тогда уже не жила в доме в Пасси. Она обитала на бульваре, недалеко от Шато-д’О. Каждое утро учитель и его ученик отправлялись в предместье Тампль, захватив пять или шесть томов Дюкре-Дюмениля и пропитание на день. Они проходили заставу, поднимались на холм Бельвиль и вскоре достигали «прелестных лесов» из романса, где провизия и книги поглощались в тени молодых дубов.
Вот что объясняет стойкую привязанность Поля де Кока к лесу Роменвиль.
В возрасте десяти лет он прогуливал там уроки с согласия своего наставника; позже он пережил там свою первую любовь и в конце концов разбил там шатёр, в котором обитает и по сей день.

    Вкус к чтению заменил у него вкус к серьёзной учебе. Он читал, когда ел, читал вместо того, чтобы спать; он брал книгу с собой в салоны, куда водила его мать.
— Какой у вас образованный сын! — сказал мадам де Кок старый друг её мужа-банкира. — Что ты там читаешь, мой мальчик? Уж не римскую ли историю, держу пари!
— Нет, — ответил Поль, — я читаю «Алексис, или Лесной домик».
— Роман! — воскликнул господин, совершенно возмущённый. — Вы позволяете ребёнку читать романы, мадам?
— Его учитель ему разрешает, — ответила мать, немного смутившись.
— Что ж! Ваш учитель заслуживает того, чтобы его лишили жалованья!
— Почему, позвольте спросить? — спросил Поль с решительностью, которую за ним прежде не замечали. — Я читаю романы, сударь, потому что хочу их писать, и я учусь своему ремеслу! Какое вам дело?

    Реакция последовала незамедлительно. Мадам де Кок отчитала сына и, конечно же, была не в восторге от объявленного им призвания. Она уволила учителя, чтобы найти другого, с менее «романической» системой преподавания. Прощайте прогулки в Роменвиль! Прощайте увлекательные чтения в тени деревьев! Пришлось волей-неволей вернуться к упражнениям и переводам с латыни. Томики Дюкре-Дюмениля были жестоко вырваны из рук Поля, а два года спустя его отдали в банковский дом, чтобы погасить под холодом арифметики и расчетов огонь воображения, пылавший в этой юной голове.

    В пятнадцать лет он стал клерком в фирме "ММ. Шерер и Фингерлин". Эти финансисты открыли свою контору на углу улицы Тэтбу, в том обширном здании, который затем занимал русский миллионер, г-н Демидов, который съехал около 1822 года, чтобы освободить место для «Кафе де Пари». Зная, что у его матери скромное состояние, и не желая противиться тому направлению, которое она выбрала для его будущего, Поль, казалось, приобвык к сухим занятиям в банковском доме. Но под огромными гроссбухами, где его патроны заставляли его записывать счета, прятался не один том, подписанный не Барремом; а в отделении портфеля для договоров любопытный взгляд мог бы обнаружить некую таинственную тетрадь, на страницах которой наш почитатель Дюкре-Дюмениля решал вопросы чуть менее сухие, чем финансовые.
    Поль писал главу романа между двумя служебными записками, поочередно то складывая цифры, то ведя диалоги, утешая себя этими своими абзацами и пренебрегая бухгалтерским расчетом, чтобы лучше рассчитать поворот сюжета. Счета были с ошибками, но зато глава заканчивалась хорошо.
    С каждым днем рукопись становилась всё более пухлой, но Поль не осмеливался уносить свои тайные плоды творчества в дом матери, опасаясь, что там их найдут в его отсутствие и предадут огню.

— Эй! — сказал ему однажды утром г-н Шерер, стукнув по упомянутому выше портфелю. — Неужели почта принесла столько переводов из провинции?
— Нет, мсье, не больше, чем обычно, — ответил Поль, сбитый с толку.
— Чёрт возьми, но портфель чем-то набит! У тебя есть ключ, давай посмотрим.
    Пришлось повиноваться. Рукопись была обнаружена.
— Я не ошибаюсь?.. это роман, который вы здесь пишете, молодой человек?
— Простите, — пробормотал Поль, — будьте осторожны, пожалуйста... Вы порвёте листы.
— Большая беда! — воскликнул банкир, переходя от удивления к гневу и яростно листая страницы рукописи. — Вам не стыдно тратить на такие глупости время, которое вы должны посвящать серьёзным занятиям? «Сын моей жены» (L’Enfant de ma femme). У меня в доме осмеливаются стряпать роман под названием «Сын моей жены»! Это же откровенная безнравственность. А названия глав, вы только послушайте: «Ферма и сеновал!»... Что там происходит у вас на сеновале?.. «Тётя Жанеттон!»... Эта Жанеттон, вероятно, просто гулящая девица?
— Я прошу Вас, мсье, — сказал Поль, — воздержаться от комментариев. Если вам не угодно, чтобы ваш служащий писал романы, я немедленно покину вашу контору.
— Ах! Вы мне ставите ультиматум! Пусть будет так. Вы больше не числитесь в моём банковском доме.
— И я в восторге! — отвечал Поль с глубоким поклоном.

    Он вышел, чтобы сообщить эту новость матери, и заявил ей, что всё его время отныне будет посвящено литературе.
— Вот мой первый роман, — сказал он ей, — и он не будет последним. Если ты сейчас заплачешь, ты отнимешь у меня мужество продолжать; гораздо лучше, если ты будешь смеяться! Послушай только одну главу.
Полчаса спустя мадам де Кок корчилась в кресле и смеялась до слёз. Её сын только что открылся ей во всей своей комической оригинальности и уморительной живости. В тот же день Поль принялся искать издателя; но не нашёл ни одного, кто бы удостоил вниманием его труд. Он наткнулся на вечное препятствие, с которым писатель сталкивается в начале карьеры. «Хороший издатель не должен уметь читать рукописи!» — вот триумфальная аксиома, которую все эти господа бросают вам в лицо. Прежде чем вас напечатать, они требуют, чтобы вы были уже известны. Но как вы станете известным, если вас не печатают? Но это уже не их дело; они оставляют вас барахтаться в порочном круге.

    У мадам де Кок были кое-какие сбережения.
— Возьми эту тысячу франков, — сказала она Полю, — и отнеси свою рукопись в типографию.
    Молодой человек не заставил ее повторять дважды это благословенное предложение. Но на этом его беды не кончились.

    Как только книга напечатана, главное — её продать, а «Сын моей жены» не нашёл покупателей. Поль напрасно оставлял экземпляры в главных книжных магазинах: издатель никогда не будет продвигать книгу, которую он не оплачивал сам.
Однако наш герой не теряет мужества. Он пишет второй роман под названием «Жоржетта, или Дочь нотариуса» (Georgette ou la fille du tabellion); но те, кому он его предлагает, отвечают ему:
— Подождите хотя бы, пока продадут первый! У нас до сих пор все ваши экземпляры в полном объёме.
    Поль де Кок ждал два года.
    Двадцать раз он был готов предать огню эту бедную «Жоржетту», чья безумная история и несчастья с тех пор вызвали столько взрывов смеха и столько слёз.
Неожиданное обстоятельство вдруг сделало книготорговцев более благосклонными к молодому писателю.

    Устав постоянно и безрезультатно стучать в их двери, Поль решил работать для театра, и написанная им мелодрама «Екатерина Курляндская» (Catherine de Courlande), поставленная в «Амбигю-Комик», имела оглушительный успех.
Теперь уже не молодой человек стучал в дверь издателей, а эти господа смиренно приходили к нему с визитом и покупали право напечатать его пьесу.

— Не предлагали ли вы мне однажды, — спросил его [издатель] Барба, — некое произведение?..
— Да, мой роман «Жоржетта».
— Он у вас ещё сохранился?
— Рукопись лежит где-то там, в моих папках.
— Я занимаюсь почти исключительно пьесами, — сказал Барба, — но я могу найти вам издателя романов.
— В самом деле? — воскликнул Поль с радостью.
— За сколько вы продадите ему эту книгу?
— За ту цену, которую он предложит.
— Тогда вы точно с ним договоритесь. Я его к вам пришлю.
На следующий день Поль де Кок увидел входящего к нему издателя Юбера из Галереи де Буа, который начал с жалоб на безразличие публики к книгам.
— Ах, мсье, — сказал он, — сегодня романы уже не продаются, и дела идут ужасно! Тем не менее, поскольку Барба заинтересован в вас, я готов напечатать «Жоржетту»; но я не заплачу вам за рукопись слишком много.
— Сколько же? — спросил Поль.
— Двести франков.
— Наличными?
— Ни в коем случае! Я рассчитаюсь с вами через восемь месяцев. Мне нужно продать тираж.
— Прекрасно. Но если вы продадите его целиком?
— Тогда я насчитаю вам ещё двести франков сверху.
— Вот моя рукопись, забирайте, — сказал молодой человек.

    Наш книготорговец из Галереи де Буа ушёл, очень довольный прямотой Поля де Кока в делах. Он опубликовал «Жоржетту» в доле с Барба. Через шесть недель партнёры получили около трёх тысяч франков (тысяча экю) чистой прибыли. Однако оказалось, что тираж никогда не был полностью распродан. Всегда находились тома «Жоржетты», которые можно было показать автору, когда он требовал дополнительные двести франков. В интересах будущих писателей необходимо разоблачать эти мелкие издательские хитрости, на которые все мы попадались.

    После «Жоржетты» Поль де Кок последовательно представил своим читателям романы «Гюстав, или Непорядочный мужчина» (Gustave ou le Mauvais sujet), — «Брат Жак» и «Мой сосед Раймон» (Frеre Jacques - Le Voisin Raymond). Успех этих двух последних книг был огромным, и автор оказался буквально осаждён книготорговцами. Началась погоня за его рукописями.

    Барба решил положить конец всему этому коммерческому соперничеству. Он первым обнаружил эту жилу; следовательно, он решил эксплуатировать талант Поля де Кока в одиночку и не оставить другим даже малейшего шанса на успех.

— Кажется, вы иногда высказывали желание, — сказал ему  издатель-проныра, —  арендовать загородный дом под Парижем?
— В Роменвиле, Барба! Да, это моя мечта!

    Как счастлив ты,
    Как полон радости…

— Я знаю продолжение этой песенки, — прервал его издатель. — Конечно, там, среди зелени, рядом с милой женщиной, вы будете работать как ангел.
— Лучше, чем ангел, Барба, гораздо лучше, мой дорогой!

    Эти леса прелестные
    Для влюблённых…

— Но Вы же сказали, что знаете продолжение. Почему, чёрт возьми, вы так хотите возобновить мои страдания? Женщина уже есть, но дом?.. Я уже трачу больше, чем зарабатываю: двойная арендная плата меня разорит.
— Ба! А что, если я дам Вам постоянный доход?
— Вы хотите дать мне доход, щедрый издатель? Вот моя рука, я согласен!
— Только Вы должны обещать работать исключительно на меня.
— Всё, что угодно, Барба! Мой дом в Роменвиле, и я Ваш, с моими чернилами и пером, все до последней главы!
Издатель вынул из кармана договор, все пункты которого были уже готовы. По этому акту Поль де Кок обязывался работать в течение полных десяти лет, и каждое его произведение было куплено заранее по цене две тысячи шестьсот франков.
— Браво!.. Договорились, Барба!.. Я подписываюсь обеими руками и уезжаю в Роменвиль.
— Ну, а я сделаю на этом состояние! — подумал издатель.

    «Господин Дюпон» (Monsieur Dupont), опубликованный два месяца спустя, разошёлся тиражом в шесть тысяч экземпляров. В день выхода романа Поля де Кока в книжных магазинах царил настоящий бунт. Тома расхватывали сотнями, и кабриолеты, сжигая мостовую, развозили новое произведение из одного конца Парижа в другой. почти одновременно клеилась афиши во всех витринах читальных залов, которые иногда покупали до десяти экземпляров одного и того же произведения, не в силах удовлетворить нетерпение читателей. Ни один романист не имел более всеобщей и устойчивой популярности.

    После «Господина Дюпона» вышли «Парижский цирюльник» (le Barbier de Paris), — «Жан» (Jean), — «Молочница из Монфермейля» (la Laiti;re de Montfermeil), — «Сестра Анна» (S;ur Anne), — «Жена, Муж и Любовник» (la Femme, le Mari et l’Amant), — «Белый дом» (la Maison blanche), — «Андре Савояр» (Andrе le Savoyard), — «Человек природы и человек цивилизованный» (l’Homme de la nature et l’Homme policе), — «Мадлен и Рогоносец» (Madeleine et le Cocu), смелое название, которое испугало читательниц, но которое автор сохранил во всех изданиях книги, ссылаясь, справедливо или нет, на пример Мольера.
    Те из дам, которые не осмеливались произнести это слово, говорили, входя в читальный кабинет:
— Не дадите ли Вы мне, пожалуйста, последний роман Поля де Кока?
И бог знает, как они краснели, когда какой-нибудь озорной библиотечный служащий восклицал в присутствии пятнадцати или двадцати читателей газет:
    — Вы просите «Рогоносца»? Вот ваш «Рогоносец», мадам!
    За книгой перестали ходить сами; за ней стали посылать домработниц и консьержей.

    Мы изложили факты без оценок и комментариев. В литературе высокого стиля к Полю де Коку относятся с надменным презрением. Нужно видеть ту снисходительную улыбку, которая кривит некоторые губы, когда произносят имя этого писателя. Поль де Кок, да ладно! Разве Поль де Кок умеет писать? Это романист кухарок, камердинеров и швейцаров!
    После этого делают пируэт, и наш автор получает безжалостную оценку «в последней инстанции».
    Обжалованию приговор не подлежит.
    Даже те, кто испытал удовольствие, читая его произведения, не смеют в этом признаться, боясь прослыть глупцами или людьми дурного вкуса.

    До сих пор в нашей маленькой книге мы говорили откровенно и продолжим чётко и без обиняков формулировать нашу мысль. Нам чужда смешная претензия ставить себя в положение непогрешимого судьи; но что мы можем утверждать без страха, так это то, что предубеждение, недобросовестность и зависть не имеют над нами власти.
Следовательно, мы изучим произведения Поля де Кока, как если бы наши великие литературные господа не высказывали своего мнения до нас.

    Несомненно, автор «Брата Жака» и «Соседа Раймона» лишь посредственно культивирует стиль и мало заботится о своих фразах; он не ищет ни блеска, ни чистоты, ни правильности. Слово приходит, он пишет его так, как оно ему является. Его фраза свободна; она смеётся над всеми тонкостями формы и шагает по-гусарски, наобум, не заботясь ни об элегантности, ни об оборотах, ни о методе.
Это, несомненно, недостаток, очень серьёзный недостаток, и Поль де Кок первым наказан за него, поскольку не пользуется уважением со стороны высоких литературных баронов.
    Но, между нами, и очень тихо, чтобы эти господа нас не услышали: верите ли вы, что слава будет такой огромной, и что писателя будут читать от одного конца света до другого, если он не имеет реальных качеств, бесспорных достоинств?
    Тсс!.. Будем говорить шёпотом.

    Качества Поля де Кока — это именно те, которых нет у многих из этих господ. У него изысканная естественность; его персонажи имеют поразительный отпечаток правды. Вы видели его типы, вы их знаете; они вокруг нас, мы постоянно сталкиваемся с ними. Они ходят, трепещут, дышат. Вы их встречали вчера, завтра вы их встретите снова. Автор взял их, ещё шевелящихся, из живого общества, чтобы перенести на страницы своих книг. Нравы, повадки, язык, народная оригинальность, парижское зубоскальство, деревенское простодушие, мещанская глупость — всё воспроизведено, скопировано, дагерротипировано самым точным образом, как во внешнем плане, так и во внутреннем . Поль де Кок не знает, что такое условности и фантазии, он знает только природу. Его произведения — это зеркало, в котором множество персонажей могут полюбоваться собой с головы до ног. Если они кривят губы, если отказываются признаваться в своей глупости или экстравагантности, сосед начинает смеяться и всегда узнает их.
 
    Это великолепное качество - способность наблюдения - у писателя, несомненно, является огромной силой, чем успех Поля де Кока и объясняется. Если к этому добавить прекрасное знание души, истинную чувствительность, удивительную тонкость в касании струн сердца, то вы согласитесь с нами, что строгие приверженцы стиля не имеют права не принимать во внимание эти драгоценные ресурсы его таланта.
Не смейтесь, господа, когда вам говорят о чувствительности Поля де Кока! Если вы читали историю «Сестры Анны» и не были глубоко тронуты страданиями этой бедной немой девушки, вся душа которой выражается в жестах и взгляде, вы, скорее, достойны сожаления, чем порицания. Если Дениза, милая «Молочница из Монфермейля», со своей наивной любовью, не кажется вам очаровательным и полным грации образом; если сцены в хижине, котелок Коко, белая коза, спящая у ног ребёнка, все эти наивные картины невинности оставляют вас холодными и бесчувственными; если вы не плачете при появлении несчастного и разорённого Огюста у этих добрых, любящих его крестьян, мы уже ничего не понимаем. Должно быть, в вашей душе определенно чего-то недостает. «Рогоносец», несмотря на его рискованное название, является шедевром чувствительности, драмой, полной эмоций, первоклассным исследованием, зловещей картиной, на которую женщина не может смотреть без содрогания, и каждая деталь в которой является угрозой или уроком.

    Уберите развязную фразу и фривольное словцо, которые Поль де Кок употребляет слишком часто; извлеките из его книг несколько нелепых ситуаций, вырежьте тут и там несколько откровенных сцен, и вы получите, что бы там ни говорили, писателя-моралиста, который не нападает ни на религию, ни на общество, ни на семью. Мы не утверждаем, что именно поэтому нужно давать его произведения молодым особам, чтобы формировать их ум и сердце. Но поскольку вокруг нас полно романов, так как Франция буквально усеяна ими, и поскольку случай, несмотря на самый внимательный надзор, может в любую минуту подсунуть их в руки нашим жёнам и дочерям, лучше всё же, чтобы они читали «Рогоносца» и «Господина Дюпона», чем некоторые произведения мадам Жорж Санд или автора «Антони» [т.е., А. Дюма].

    Из двух зол, как гласит народная мудрость, нужно выбирать меньшее.
Книга, которая нападает на убеждения и иссушает их в корне горячим дыханием страсти; книга, которая извиняет порок и покрывает его мантией парадокса, чтобы замаскировать его под добродетель; книга, которая учит лгать самому себе и своей совести; книга, которая угнетает, книга, которая развращает, — вот та, которую нужно осудить, та, которую нужно запретить.

    Поль де Кок никогда не писал таких книг.
    Если иногда он и вызывает безумные образы, они почти сразу улетают под взрыв смеха. Он не окружает их провокационными тенями мечты, лицемерными завесами тайны, чтобы лучше остановить на них размышление и мысль. Со страницы на страницу одна глупость гонит другую, и мы приходим к серьёзной, безупречной развязке. Перепрыгнув через грязь, не испачкавшись, мы оказываемся целыми и невредимыми на большой дороге морали, долга и чести.
    Возможно, Вы скажете нам, что совершенно незачем было для этого пересекать грязные тропы.
    Мы разделяем это мнение.
    Мы объясняем автора «Жоржетты», мы не оправдываем его. Нам разрешено упоминать его достоинства, не давая права говорить, что мы принимаем сторону его недостатков. Как результат чтения, он менее опасен, чем многие другие; вот что мы доказываем, и не хотим доказывать ничего сверх этого.

    Только один человек всегда отдавал должное Полю де Коку — это г-н Александр Дюма. Однажды вечером... льстец сказал за его столом: «Маэстро, от нашего века останется только три романиста: вы, мадам Санд и Бальзак». — «Будьте добры, — ответил хозяин, — добавить четвертого». — «Кого же?» — «Поля де Кока; он проживет дольше нас. Если вы не разделяете моего мнения, значит, вы его не читали».
... Ах! Если бы произведениям Поля де Кока было хотя бы на пятьдесят лет больше, какую обильную жатву мог бы собрать там г-н Дюма!

    Одна из самых ярких черт гения Поля де Кока — это та поразительная лёгкость, с которой он может почти без перехода переходить от комического к серьёзному и от смеха к слезам.
    После таких фарсовых и уморительных сцен, как у матери Тома у её сына, г-на де ла Томассиньера, следует такой эпизод, как история Огюста у старого Дорфёя. Сердце удовлетворено, душа довольна. Гораздо лучше смеяться после того, как поплачешь.

    Поль де Кок знает, как пекут блины в комнате гризетки.
    Он даёт вам образец орфографии этих барышень, которые пишут на своей двери:
«Я кушаю у соседки» (Je cuis chez la voisine, вместо Je suis).
    И эти безумные прогулки в Роменвиль, на Пре-Сен-Жерве, под сиренью, в полях, вдоль песчаных тропинок! И взрывы радости, прыжки, скачки, кувырки на траве! И эти бурные описания Елисейских Полей, застав, старого Тиволи, которого уже нет, — где вы найдёте всё это, если не в романах Поля де Кока?
    И как он умеет описывать мещанские вечера!
    И этот бал в «Кадран-Блё» (Cadran-Bleu), где г-н Робино теряет парик! И бильбоке в рагу из зайчатины! И табак в глазу! И мягкий сыр на лице! И слишком узкие брюки! И слишком короткие юбки! И эти бесчисленные происшествия, где нелепость, всегда пойманная вовремя, непременно вызывает взрыв смеха!

    Знаете ли вы, как наш герой начинает книгу? Послушайте, мы приведем вам пример:

    Сельский отец Лука, бравый мужик, едет верхом на отвратительной кляче. — Но, Зефир, но! Ну же, шевелись! Но Зефир  не желает даже перейти на рысь. Внезапно новый груз падает на круп животного, и этот толчок, кажется, придаёт ему крылья. Зефир впервые в жизни несется галопом. Лука хочет закричать, две руки обхватывают его и крепко сжимают: бедный крестьянин думает, что у него на крупе сам дьявол. Но взрыв смеха его успокаивает. Он поворачивает голову, рыщет взглядом и видит вместо дьявола молодого человека, чья одежда немного растрепана, но чьё лицо не имеет ничего устрашающего.

— Клянусь, сударь, должен признаться, вы меня чертовски напугали!
— Не так ли, мой  отче-толстяк?
— Что бы сказала моя жена, если бы увидела меня мёртвым, вернувшимся домой?
— Чёрт возьми! Она бы утешилась.
— О, вполне возможно!

    Диалог на спине Зефира продолжается. Внезапно раздаётся топот нескольких лошадей. — Это преследуют меня! — кричит молодой человек. Он бьёт клячу Луки; но Зефир, не привыкший к такому обращению, приходит в благородную ярость. Он брыкается, скачет, лягается, рвёт уздечку и несёт своих седоков к болотистой луже, где спокойно плещется дюжина уток. Лука кричит: — Стой! Стой! За спиной наших путешественников тоже кричат: — Остановитесь! Остановитесь! Зефир влетает в лужу; он увязает в грязи, падает на бок; седоки делают то же самое; они катятся по уткам, четырёх из них давят, они мокнут, пачкаются, кричат, и уже не слышат друг друга.

    Так начинается роман «Гюстав».

    Этот «плохой парень», как можно догадаться, находится в самом разгаре своих приключений; они продолжатся на ферме Луки. Напрасно дядя Гюстава, старый полковник, читает племяннику нотации, чтобы заставить его изменить поведение.

— Сядьте сюда, Гюстав, передо мной. Сидите спокойно, если можете; но не перебивайте меня!
— Мой дорогой дядя, я слишком хорошо знаю, чем я вам обязан...
— Тихо! Ваша мать, моя сестра, была милой, рассудительной, экономной женщиной...
— У неё были все качества.
— Молчите, мсье! Ослеплённая любовью к своему дорогому сыну, она не видела, что он был вспыльчивым, лживым, игроком...
— Ах! мой дядя!
— Чёрт возьми! Да замолчите вы! Я провёл большую часть своей жизни в армии. Когда во время редких поездок в Париж я навещал свою сестру, вы брали мою шпагу и ставили её вместо вертела. Мой плюмаж становился добычей кошки; моя шляпа меняла форму, на моих эполетах не хватало зеркал; в моих пистолетах я находил сыр Грюйер вместо кремня, а золу в пороховнице. Всё это были мелочи. Я заметил, что вы ничему не учились. Ваша мать дала вам учителей, которых вы не слушали; вы танцевали со своим учителем латыни и истории; вы бросали петарды в лицо вашему учителю скрипки; вы клали огарки свечей в карманы вашего учителя рисования; вы просто чертовски безобразничали! Я говорил сестре, чтобы она вас исправила. Бедная Гортензия! Она находила вас очаровательным!
— Ах! Мой дядя, все дамы были того же мнения, что и моя мать!
— Да!.. Потому вы их всех и любите?
— Только из благодарности, дядя.

    Мы видим, что если у Поля де Кока и нет «стиля», как кричат наши суровые аристархи, он, тем не менее, по-французски худо-бедно, да говорит. И этого достаточно для массы читателей, которые старательно поглощают его книги.

    Но именно за границей автор «Сестры Анны» добивается колоссального успеха. У наших соседей его недостаток стиля исчезает при переводе или списывается на переводчика, и все его качества остаются при нём, то есть его пламенная живость и неиссякаемое веселье. Итальянцы, немцы, русские, англичане, американцы читают только Поля де Кока, точно так же, как в области театра они хотят слышать только о г-не Скрибе. В Риме предшественник Пия IX всегда держал в руках книгу весёлого романиста. Когда некий знатный француз просил аудиенции и явился в Ватикан, чтобы поцеловать туфлю Святейшего Отца, первое слово, которое понтифик ему сказал, было таким:
    — Come sta il signor Paolo de Kock? Lei dovr; conoscerlo? - Как поживает г-н Поль де Кок? Вы, должно быть, его знаете?

    Бельгийские контрафакторы, до обнародования запоздалого закона, который положил конец их злоупотреблениям, регулярно экспортировали в Америку двадцать или тридцать тысяч экземпляров каждой книги Поля де Кока, что составляет, если добавить то, что они продавали в Европе, в общей сложности от двенадцати до пятнадцати миллионов томов, за которые эти любезные сторонники дешёвой литературы не отдали автору ни сантима. Они ещё и утверждали, что он должен быть им благодарен за то, что они его популяризировали. Тут было бы справедливым другое слово, хотя и гораздо менее оригинальное.

    Начитавшись произведений знаменитого романиста, американцы захотели получить некоторые сведения о его личной жизни. Поскольку биографических деталей не хватало, их позволили себе сфабриковать в Нью-Йорке, и даже опубликовали книжку, название которой заставит наших читателей подпрыгнуть:
«Любовные похождения Жорж Санд и Поля де Кока!»

    Заметьте, что отец «Господина Дюпона» [т.е. Поль де Кок] никогда в жизни не видел мать «Индианы» [т.е. Жорж Санд], и если он и отдаёт должное обаянию её стиля, то, с другой стороны, он искренне ненавидит её принципы, как в политике, так и в морали. Поэтому между ними никогда не было возможности для сближения.
Поль де Кок написал множество пьес для театра; почти все они взяты из его книг и носят те же названия. Подсчитывая количество томов и произведений, можно было бы думать, что перед нами один из самых трудолюбивых и неутомимых писателей эпохи. Какая ошибка! Наш герой — это лень во плоти, праздность в греческом колпаке и халате. Просто он пишет с удивительной легкостью. Двадцать четыре часа на пьесу, две недели на книгу; иногда меньше, но никогда больше — вот его правило.

    Во время подписания первого договора с Барба-отцом, желая завести свой загородный дом в Роменвиле, Поль де Кок, возможно, думал поспешно выдать на-гора пять или шесть романов за год, которые он мог бы написать без напряжения и усталости... Как бы не так! Дом в лесу был его мечтой, но мечта повлекла за собой лень, а лень не приносила денег, и невозможность содержать одновременно два жилища росла с каждым днем.
    Поль де Кок был молод; он любил удовольствия.

    Баловень дам,
    Он во всем Париже
    Был в ладу с женами
    И в ссоре с мужьями.

    У него было множество чрезвычайно пикантных приключений, большинство из которых нашли место в его романах. Вот одно из них — скажем, не самое любопытное, но одно из тех, о которых мы можем рассказать.
    Поль де Кок обожает кошек. Его пристрастие к этим животным было известно уже в 1825 году. Вот какую странную записочку он получил однажды:
    «Я бедная, очень несчастная кошечка, и я решительно хочу выбраться из того положения, в котором нахожусь; смею надеяться, что Вы мне в этом поможете; поэтому я доверяюсь Вам. Я молода и мила, у меня черная шерстка и белые лапки; я легко мурлычу, когда меня гладят. Умоляю, приходите на свидание, которое я Вам назначаю. Я буду ждать Вас сегодня в сумерках на бульваре. Я не подписываюсь, но ставлю свой коготок».

    Наш герой жил тогда там же, где живет и сегодня. Вот уже тридцать четыре года он не покидает дом № 8 на бульваре Сен-Мартен. Он спустился в сумерках, догадываясь, какой породы была «кошечка», приславшая ему послание. Многие из этих дам после прочтения романа проникаются прекрасной нежностью к автору и воображают, что он её разделит. Их иллюзия длится недолго. Вскоре Поль де Кок оказался лицом к лицу с элегантной мамзелью, одетой в черное атласное платье, в черной кашемировой шали, в черной креповой шляпке и белых перчатках. Это и была кошечка, написавшая записку. Когда она откинула вуаль, он узнал довольно хорошенькую особу, с которой редко заговаривал в компаниях, где их пути пересекались - именно потому, что она казалась ему одной из тех восторженных натур, что взбираются на самые головокружительные вершины страсти.

    Поль де Кок предпочитает любовь «на равнине»; он хочет иметь возможность убежать по своему желанию, не ломая шею в пропастях. Тем не менее, поскольку дама не солгала, поскольку она была молода и мила, поскольку у неё были волосы прекраснейшего черного цвета, и она кокетливо снимала одну перчатку, чтобы показать свою белую ручку; поскольку, в конце концов, она действительно вела себя как кошечка и восхитительно мяукала, он весь вечер слушал исповедь о её горестях.
    Но черной кошке этого было мало. Она заставила романиста поклясться, что он похитит её на следующий день и больше никогда не покинет. Однако в подобных случаях клятва с обеих сторон обычно является фальшивой монетой. Поль де Кок поклялся во всем, чего от него хотели. Грустная кошечка должна была находиться на следующий день, в восемь часов вечера в закрытой карете на углу Аллеи Вдов.

— Я позабочусь о том, чтобы меня там не было, — тихо сказал себе романист.
Тем не менее, он не мог позволить даме томиться одной в экипаже. Нужно было найти развязку в этой странной интриге. На следующий день, собираясь пообедать с пятью или шестью друзьями-водевилистами, Поль де Кок попросил у них поддержки, взывая к их опыту и просвещенности.
— Ну и влип же ты! — сказал ему один из них. — Пошли меня вместо себя на свидание.
— Неужели ты согласишься?..
— Да, конечно. Напиши письмо с извинениями. Остальное я беру  на себя.
— Гарсон! — крикнул Поль де Кок. — Перо и чернила!
— Минуточку, господа, мы умираем с голоду, — хором сказали остальные водевилисты. — Поль — самый большой гурман в нашей банде, ему мы и поручаем составить меню обеда.
— Хорошо, я продиктую его вам, пока буду писать письмо.

    Менее чем за две минуты извинения перед черной кошкой были написаны, а меню продиктовано. Услужливый друг посмотрел на часы.
— Семь часов, — сказал он, — нельзя терять времени. Обедайте без меня!
Он уходит, чрезвычайно довольный своей миссией, и бежит на Аллею Вдов. Карета уже на месте; он произносит пароль; дверца открывается и вскоре закрывается за ним. Кучер хлещет лошадей, и карета удаляется крупной рысью.
    Однако дама вскоре удивляется молчанию своего спутника, который ограничивается тем, что нежно пожимает ей руку. Она задает вопросы — ответа нет. Беспокойство начинает охватывать её; несмотря на темноту, ей удается разглядеть лицо того, кто только что уселся с нею рядом, и она испускает крик ужаса.
— Боже милостивый! Кто вы, сударь?
— Прошу Вас, мадам, успокойтесь. Поль де Кок — мой друг. Поскольку он не мог прийти сегодня вечером...
— Вы лжете! Вы самозванец!
— Нет, мадам, клянусь вам; и доказательство тому — он поручил мне передать вам письмо...
    Не дав ему продолжить, черная кошка живо вырывает из его рук бумагу, которую он ей протягивает, останавливает карету, выходит, бежит к первому фонарю и читает следующее:
    «Мадам, я все еще люблю вас... На троих этого достаточно... Ваши черты выгравированы в моем сердце... Голова теленка натуральная... Но не имея возможности присоединиться к вам, я посылаю вам... омара... который выразит вам мои сожаления... под соусом или в масле...»
Черная кошка не хочет читать дальше. Она бросается в лицо незадачливому заместителю Поля де Кока, награждает его двумя великолепными ударами когтей и четырьмя пощечинами, в ярости комкает письмо, швыряет ему в нос, садится в карету и исчезает — все это в мгновение ока, так что водевилист даже не успел опомниться от изумления. Он подбирает записку романиста, читает её и всё понимает. Поль де Кок, одной рукой записывая, а другой диктуя, в спешке смешал меню ужина со своими извинениями.

    Чтобы больше не быть терзаемым черными или белыми кошками, наш герой женился. Его жизнь с этого момента стала менее рассеянной и более трудовой. Крестины случались каждые девять месяцев; он восхищался плодовитостью своего брака и подстегивал себя соревнованием. Чем больше жена дарила ему детей, тем больше книг он писал. С 1828 по 1835 год мадам де Кок становилась матерью шесть раз, и издатели её супруга продали восемнадцать новых произведений — по три полных романа на одни крестины. Рост состояния шел в прямой пропорции с потомством. Вместо того чтобы арендовать в Роменвиле столь желанный маленький домик, его построили на участке, купленном за хорошую наличную монету, и Поль де Кок с семьей отправился бегать и резвиться в тени деревьев.
 
    Едва они устроились, как к ним весьма смиренно явился трактирщик из Баньоле в белой куртке и с традиционным колпаком в руке.
— Можно ли видеть господина Поля де Кока? — спросил он, обращаясь к самому романисту.
— Чего вы от него хотите, друг мой?
— Прежде всего, пожелать доброго дня.
— Так вы его знаете?
— Знаю ли я его? Еще бы! Он сделал мне состояние.
— И как же это, братец?
— Ах! Вот как, — сказал трактирщик. — Представьте себе, что Поль де Кок обедает у меня каждое воскресенье.
— Каждое воскресенье, вы уверены?
— Черт возьми, конечно! Ведь он обедает со своей супругой.
— Доказательство отличное! — воскликнул автор «Сестры Анны», разразившись смехом. — Ты слышишь, мой милый друг, — добавил он, поворачиваясь к мадам де Кок.
    Она присутствовала при этой любопытной сцене.
— Ну да! Ну да! — продолжал трактирщик. — И я могу заверить вас, что они едят как короли! Я всегда оставляю для них самые лакомые кусочки... Черт!... и никакого счета... Вы понимаете? Я делаю золотые дела. Сто пятьдесят человек обедают у меня по воскресеньям, и эти люди охотно платят вдвойне, когда я показываю им г-на Поля де Кока. Поэтому, как только я узнал, что он стал нашим соседом, я сказал себе: «Может быть, он согласится приходить несколько раз в неделю». Я пришел засвидетельствовать ему свое почтение.
— Я принимаю ваше почтение, братец, — сказал романист, хлопая его по плечу, — но стоит сказать вам, что ваши обеды ел кто-то другой, а не я.
— Кто-то другой?.. Верно... Простите!.. Я не понимаю.
— Вы поймете лучше, когда я скажу вам, что вас обманывают. Посмотрите на меня. Вы меня когда-нибудь видели?
— Нет.
— Ну так вот! Я и есть Поль де Кок.
— Святые небеса!.. возможно ли это?.. Ах! разбойник!.. он меня обокрал! — закричал трактирщик.
— Нет, раз уж вы отлично провернули свои дела. Вы сами только что это сказали.
— Несомненно, но... какая жалость!.. Еще двенадцать или пятнадцать месяцев, и я бы жил на ренту!
— Теперь, когда вы так разочарованы, не вздумайте, по крайней мере, подыгрывать ему, — сказал Поль де Кок очень серьезно, — иначе я сообщу в полицию. Когда я обедаю в ресторане, я всегда оплачиваю свой счет.
Он спровадил бедного трактирщика, который ушел, каясь:
— Какая жалость! Какая жалость!.. Ей-богу, я продам эту харчевню!

    Уже скоро двадцать лет, как только апрельское солнце заставляет распускаться листву, наш романист покидает бульвар Сен-Мартен, чтобы вернуться на свою любимую виллу, в свой садик, где он сам посадил все розовые кусты; к своим деревьям и винограднику, которые непременно хочет подрезать сам. Его жена умерла в 1844 году, в тот же год, что и его брат-министр, и из всех детей у него остались только дочь и сын. Мадемуазель Каролина де Кок — милая и кроткая особа, которая отказала не одному богатому жениху, чтобы не покидать отца. У неё все его простые вкусы; она садовничает рядом с ним, выращивает розы и оказывает почести гостям Роменвиля с совершенной грацией. Как и автор «Брата Жака», она очень любит кошек. Мортимер, её огромный котище, следует за ней на прогулках. У него повадки пуделя. Только неизвестно, почему она дала ему имя свирепого англичанина, который приказал убить Эдуарда II. Когда соседские кошки становятся слишком плодовиты, то вместо того чтобы топить котят, их перебрасывают через стену в сад Поля де Кока. Известно, что отец и дочь никогда не отказываются заняться их воспитанием[16].

    Анри, сын романиста, — писатель по праву рождения. Он уже написал множество романов, самыми примечательными из которых являются «Минетта» и «Брен д’амур». В театре его пьесы имеют успех.

    Жизнь в Роменвиле одновременно и артистическая, и буржуазная. Поль де Кок устраивает своим гостям восхитительные обеды; вино в его погребе превосходное. После выпивки никогда не приходится возвращаться в Париж; в доме есть гостевые комнаты, а стол для «бульот» [карточная игра] не дает спать тем, кто не хочет ложиться. Одни играют, другие танцуют. Когда хозяин дома проигрывается в пух и прах или когда часы выгоняют его на четверть часа, он берет скрипку, чтобы заставить дам танцевать польку, и поет под фортепиано куплеты, музыку к которым сочиняет сам. Некоторые из них стали так же популярны, как и его книги. Достаточно упомянуть «Счастливчика англичанина», «Кассира», «Школьного учителя» и «Концерты-монстры».

    В Роменвиле Поль де Кок пишет свои романы в тени деревьев, растянувшись на свежем мхе или на травяном ковре. Он растягивается на животе и берется за перо.
— Ах! Черт возьми! — сказал ему однажды врач. — Вы заработаете себе хороший ревматизм, работая так на траве.
— Да бросьте! — воскликнул Поль де Кок. — Вы бредите, доктор!
    И он продолжает валяться по траве, когда того требуют обстоятельства.

    Поль де Кок обнес их стенами и частоколом. Посреди этих теней возвышается сельский театр, где его сын, дочь и гости разыгрывают комедии. Оркестр состоит из одного Поля де Кока, вооруженного скрипкой. Что касается публики, она сидит под открытым небом на зеленых холмиках. Во время представлений все окрестные крестьяне взбираются на стену, и иногда случается, что они ломают частокол; но владелец их не ругает.
— Это доказывает, — говорит он, — что у наших актеров есть талант, а наши пьесы хороши.
    Лишь холод может выгнать Поля де Кока из Роменвиля. В парижскую квартиру возвращаются в середине ноября, а через четыре месяца, когда начинает пробиваться первоцвет, возвращаются в деревню.

    Полю де Коку шестьдесят лет, но выглядит он на сорок. Живой, проворный, полный сил, он не потерял ни своего задора, ни ума, ни радостной энергии. Лицо его красиво, внешность полна благородства. Почти всегда он наблюдает или размышляет; при первой встрече в нем есть что-то холодное и серьезное. Он не упускает ни одной нелепости, ни одной черты чувства или характера. Видели, как он пять часов подряд сидел у своего окна на бульваре.
    «Неподвижный, как турок, курящий трубку, — говорит автор "Галереи прессы", — он смотрит, как проходят омнибусы, кабриолеты, няньки с детьми, солдатики, торговцы кокосовым напитком и актрисы театра "Амбигю"».

    Он никогда не говорит о своих произведениях, он, кажется, даже не подозревает о своей огромной славе. Это самый скромный человек на свете. У него нет ордена [Почетного легиона], потому что для его получения нужно об этом просить.
    Поль де Кок — это смесь Беранже, Лафонтена и Мольера. Однажды вечером в салоне мадам Рекамье разговор зашел об авторе «Сестры Анны», и Шатобриан сказал: «Поль де Кок утешает. Он никогда не представляет человечество с печальной точки зрения. С ним смеешься и надеешься».

    Смеешься — это уж точно! Мы бросаем вызов самому отъявленному ригористу, самому неисправимому мизантропу и самому угрюмому ипохондрику: откройте книгу Поля де Кока, и убедитесь - не захватит ли вас немедленно заразительным весельем автора и не прыснете ли вы со смеху на первой же странице. Попробуйте бороться с его комическим задором; держите себя в руках, хмурьте брови, пожимайте плечами, сжимайте губы — да бросьте! Шутка вылетает, огонь бежит по пороховой дорожке, и вы взрываетесь, как мушкет, фитиль которого держит Поль де Кок. Напрасно вы будете злиться на самого себя — придется смеяться. Возьмите время на размышление; будьте настороже, ждите врага за самым прочным валом серьезности: очередная буффонада опрокидывает всё. Вы побеждены, Поль де Кок торжествует; вы смеетесь, вы будете смеяться позже, вы будете смеяться всегда! Держитесь только за бока, и не будем больше об этом.
    Многие весьма искусные доктора прописывают своим больным следующий режим: «Две главы Поля де Кока утром, три главы вечером, без травяных настоек и припарок». Они направляют их в читальный зал вместо аптеки. Больные следуют предписанию и выздоравливают.

   _