Степанида

Казачья быль

Сын у Степаниды побывал в набеге за Тереком и живым вернулся. Въехал на баз, вьюк от седла отвязал и кинул матери под ноги.
-Владей, маманя!
Дружки-станичники прознали о прибытии воина, - явились-не запылились, устроили гулянку в хате. Один пиликал на глиняной дуделке. Другой на балалайке тарахтел. А сынок Степаниды, заросший бородой по самые глаза Тимоха, из розовой влажной пасти исторгал с надрывом:
-Как на Тереке – реке
Казаки гуляют.
Удалых свинцовых пчёл
За реку пускают.
Окна в хате были нараспашку. Разлеталось по всей низине, где струилась река цвета расплавленного олова, и дальше до самых облачных гор.
От мужицкого рёва стиснуло сердце у Степаниды, заболело, не продохнуть. А никуда не денешься.
Она воду кипятила в круглом чане на камнях. Соломы да кизяков подкидывала в огонь. Шуровала кочергой. 
Когда Тимоха ударился в пляс с шашкой наголо, Степанида ещё подумала: «Как бы занавески не посёк», и потом уже вовсе обратилась в дело, -  принялась развязывать походный кошель сына.
Раздвоила тугие ремни, вывалила поклажу, - много оказалось разной тканины. Она раскидывала по кучам, - мужское, женское, детское добро, когда по малой нужде вышел на двор сын.
-Теперь, маманя, как принарядИмся, так и возгордимся! Рада, небось?
Степанида остановила разборку добычи, прижала руку ко груди напротив сердца и ничего не ответила.
Сын вернулся к бражникам, гульба продолжилась.
А Степанида посыпала щёлоку в чан, - пора было замачивать лихие пожитки.
Стирку затеяла основательную, - с вывариванием в кипятке и мытьём в корыте.
В первую партию попали у неё детские рубашки да свивальники. И как только палкой она их стала загнетать в кипяток, так и пахнуло на неё из чана молочной отрыжкой да сладкой детской мочой. Словно бы вовсе и не над бельевым варевом склонилась она, а над младенческой зыбкой Тимошеньки, чтобы перепеленать его.
Голова у Степаниды закружилась, в глазах потемнело, так что она в страхе даже отступила на шаг от огня.
Передохнула,  вытащила кол из плетня, побучила им в чане да и выворотила в корыто.
Набрала охапку женского и тоже его в кипяток. Не успела и шага сделать назад, как в нос  ударило тошнотворной смесью муксуса, резеды и прочих духовитых приятностей. Опять поплыло в глазах Степаниды. Она оперлась на палку, пережидая дурноту.
Ноги ослабли. Едва сил хватило, чтобы переволочь готовое в корыто.
А когда Степанида загрузила трофейный чекмень с газырями, и в кипятке распустилось густое бурое пятно, и завоняло гнилым мясом, то у неё к горлу подступила тошнота и стало казачку  наизнанку выворачивать.
Скорым шагом, опираясь на палку, убралась она от  бурлящего варева к скотине, чтобы со своей дурнотой не попасть гостям на глаза.
Сидя на доильной скамейке, услышала голос сына с порога:
-Маманя, почто княгинино платье вымочила! Я его Дуньке приговорил.
Дружок отозвался сыну:
-Дуньке твоей стирано попадёт, Тимоха. Ещё краше будет твоя Дунька.
А другой парень к этой Дуньке ещё и матерных слов припечатал.
Степанида отмолчалась в закуте.
Молодцы ушли на майдан догуливать.
Над степью, вплоть до сизых гор, разносилась их песня под балалайку.
Степанида сидела склонив голову. Как с утра у неё сердце заболело, так и не отпускало. Хотя бы прилечь, да разве заделье остановишь.
Подняла голову, глянула за плетень, - солнце уж целит в ложбину меж горами.
Встала, прошла на двор и опять с головой окунулась в адову кипень.
И когда поволокла тележку с выстиранным на реку, то думала, главное, чтобы с полосканьем до темна управиться; и ещё думала, как бы не помереть сегодня.