Курс менялы

В один из осенних дней 1924 года по московским улицам с лязгом и дребезжанием скользил трамвай №6. В его душном вагоне сплетались судьбы и миры: элегантные нэпманы в котелках и кожаных плащах, уставшие красноармейцы в выцветших гимнастёрках, старушки с узелками — все они создавали пёструю, шумную картину, пропитанную запахом махорки и неуловимым ароматом надежды.
Артём Павлович Решетников, молодой и проницательный финансист, работавший в недавно созданном Синдикате, машинально анализировал пассажиров. Он примечал каждую деталь: мех на воротнике дамы — явно «бывший», скоро окажется в Торгсине; папиросы «Сафо» в руках мужчины — признак достатка и новых веяний времени. В его голове всё имело свою цену, всё поддавалось подсчёту. Но вдруг сквозь грохот и шум прорвался скрипучий голос из репродуктора — в рамках просветительской программы звучали стихи. Диктор, стараясь перекричать уличный гам, декламировал:
«Я спросил сегодня у менялы,
Что даёт за полтумана по рублю,
Как сказать мне для прекрасной Лалы
По-персидски нежное “люблю”?»

Артём не смог сдержать ироничной усмешки.
— Полная нелепость! — громко произнёс он. — Какой разумный меняла обменяет пол тумана на целковый? Курс не сходится! Товар должен иметь чёткое наименование, а не быть просто какой-то «Лалой».
Рядом раздался тихий, но звонкий смех. Артём обернулся и увидел девушку. Она смеялась негромко, словно ловила лучики солнца. В её руках была раскрытая книга.
— Вы так считаете? — спросила она мягким, но чётким голосом. — А мне кажется, он как раз всё верно рассчитал. Он искал курс обмена между материальным и нематериальным, между деньгами и тем, что не имеет цены. Между внешним миром и внутренним… — она провела ладонью по запотевшему стеклу. — Это высшая степень понимания чувств.
Артём замер. Его разум, привыкший к точным балансам и чётким сметам, столкнулся с концепцией, которая не имела математического объяснения. «Курс обмена на то, что не имеет цены» — абсурд и в то же время невероятно притягательная мысль.
— Позвольте представиться, — сказал он, — Решетников Артём Павлович, финансист.
— Анна, — просто ответила девушка. — Библиотекарь.
Трамвай резко затормозил, и Артём, чтобы не потерять равновесие, ухватился за поручень рядом с её плечом. Их лица оказались совсем близко. Он заметил, что её глаза были цвета осеннего неба перед дождём — глубокие, с отблеском «яхонта» из стихотворения, твёрдые и неоценимые.
— Моя остановка, — сказала Анна и исчезла в толпе, оставив Артёма в состоянии лёгкого шока.
Следующие дни стали для него временем раздвоения. На работе он поражал коллег железной логикой и срывал аплодисменты на совещаниях, а в свободное время погружался в томик Есенина, словно в мир тайных шифров. Строки поэта врезались в его сознание:
 
«Заметался пожар голубой,
Позабылись родимые дали.
В первый раз я запел про любовь,
В первый раз отрекаюсь скандалить.»

«Пожар голубой» … Что это может значить с точки зрения тепловых потерь? Абсурд! Но сердце невольно сжималось.
Артём стал появляться на той же остановке, где впервые встретил Анну. И через несколько дней судьба снова свела их вместе.
— Я… провёл исследование, — начал он, догоняя девушку. — Пытался вывести формулу стоимости чувств: взгляда, вздоха, прогулки. Учитывал затраченное время, потенциальную выгоду от упущенных сделок… Но всё сводится к нулю или бесконечности. Получается ошибка в вычислениях.
— Артём Павлович, — ответила Анна с лёгкой улыбкой. — Вам, как финансисту, должно быть известно, что некоторые активы не имеют рыночной цены. Их ценность определяется только для конкретного человека. Это внебалансовая стоимость.
Артём был поражён. Она говорила на его языке, но смысл её слов был для него загадкой.
— Давайте попробуем, — выдохнул он. — Я приглашаю вас не в ресторан, а просто погулять. Это будет инвестицией в моё… образование.
Их отношения стали для Артёма самым сложным проектом. Однажды, проходя мимо магазина на Петровке, он увидел в витрине флаконы с духами — «Торгсин, французские духи, принимается свободно конвертируемая валюта».
«Вот оно! — подумал он. — Универсальный ключ».
Он вошёл в магазин и без колебаний отдал месячный оклад инженера за маленький флакон.
Встретив Анну у её дома, он сказал:
— Закрой глаза. Это актив высшей ликвидности.
Анна развернула упаковку и увидела флакон. На её лице мелькнуло недоумение.
— Это пахнет не мной, — тихо произнесла она, возвращая подарок. — Это запах чужой жизни.
— Но что же тогда? — растерянно спросил Артём.
— А знаешь, о чём я мечтаю? — ответила Анна. — Чтобы ты отложил свой портфель, и мы поехали в Парк Горького, покатались на колесе обозрения.
Парк, колесо обозрения, потраченное время — всё это казалось Артёму бессмысленной тратой ресурсов, чистым убытком. Но неожиданно для себя он услышал собственные слова:
— Давай. Сейчас же.
Он сунул флакон в карман, взял Анну под руку и повёл к трамваю. Они ехали, тесно прижавшись друг к другу, и она тихо шептала ему на ухо стихи:
«Свет луны таинственный и длинный,
Плачут вербы, шепчут тополя.
Но никто под окрик журавлиный
Не разлюбит отчие поля.
И теперь, когда вот новым светом
И моей коснулась жизнь судьбы,
Всё равно остался я поэтом
Золотой бревенчатой избы».
— «Золотая изба» … — задумчиво повторил Артём. — А кто такая Лала? Он ведь, кажется, никогда не был в настоящей Персии?
Анна улыбнулась, глядя в окно:
— Конечно, не был. Персия здесь — не географическое место, а страна мечты, край покоя и красоты, куда он сбегал от своей тоски и непогоды. Лала не была реальным человеком — она была
символом, олицетворением той нежности, которой так недоставало ему в бурлящем и жёстком ритме здешней жизни.
Артём погрузился в размышления, впервые увидев за экзотическими образами в стихах глубокую печаль.
— Получается, он приходил к меняле не ради денег, — произнёс он. — Он искал путь, чтобы выразить свою русскую тоску на языке иного, совершенного мира. Мечтал получить пропуск в ту самую золотую избу?
— И не смог, — подтвердила Анна. — Потому что такие вещи не купишь за деньги. Они доступны лишь тем, кто способен на искренность, кто хранит в себе ту самую «золотую» чистоту чувства — как поэт хранит в себе вдохновение.
После небольшой паузы она добавила, и в её голосе прозвучала загадочная нотка:
— А знаешь, что самое поразительное? Друзья Есенина в Баку, зная о его мечте, попытались создать для него иллюзию Персии. Они поселили его на даче, украшенной восточными коврами и узорчатыми решётками. Но поэт — не малыш, его не одурачишь внешними декорациями. Он понимал, что это не Шираз и не Тегеран. И всё же именно тогда он создал свои лучшие восточные стихи. Потому что настоящая Персия находилась у него внутри. — Анна мягко коснулась его руки. — В сердце.
Когда кабина колеса обозрения начала подниматься, открывая вид на вечернюю Москву, Артём осознал, что заплатил не за аттракцион, а за уникальный ракурс. С этой высоты его деловые постройки казались миниатюрными, а лицо Анны, озаренное закатом, и её рука, лежащая в его ладони, — единственной настоящей ценностью. Он понял: один вечер, проведённый без деловых расчётов, стоит больше, чем любое богатство.
Год пролетел незаметно. В кабинете Артёма Павловича на столе теперь стояла небрежно слепленная глиняная кружка, а на подоконнике рос «тёщин язык» — растение, способное выжить даже в самых неблагоприятных условиях. Они связали свои судьбы узами брака, и вскоре у них появилась дочь. Артём не превратился в святого — он по-прежнему был суров с поставщиками. Но в глубине его души зародился тихий наблюдатель.
В один из вечеров он сидел за отчётом, цифры расплывались перед глазами. Он взял книгу и открыл её наугад. Строки сами собой вплыли в сознание:
«Не жалею, не зову, не плачу,
Всё пройдёт, как с белых яблонь дым».
Артём откинулся в кресле. «Всё пройдёт…» — размышлял он. Пройдут контракты, исчезнут прибыли. Но что останется? Он посмотрел на фотографию на стене — Анна на набережной, смеётся, прикрыв глаза от солнечных лучей.
И вдруг, как финальная цифра в годовом отчёте, его осенило. Он взял чистый лист бумаги, не официальный бланк с гербом РСФСР, и начал писать:
«Анна! Сегодня я провёл окончательные подсчёты. Мои активы: старый трамвайный билет, кружка с отбитой ручкой, фотография, на которой ты словно воплощение той самой Лалы, и дочь, которая сейчас спит в соседней комнате и учится произносить слово «папа».
Мои пассивы — вся моя прошлая жизнь.
Баланс не сходится и никогда не сойдётся, потому что мои активы бесценны, а пассивы не стоят ничего. Это единственная безошибочная бухгалтерия в моей жизни.
Меняла из стихотворения был прав: о любви не говорят, её не вписывают в баланс — о ней лишь вздыхают каждый день, как я сейчас.
Твой Артём.
P.S. Завтра меня ждёт важное совещание, но сегодня я просто смотрю, как ты читаешь сказку нашей дочери. И я понял: есть вещи важнее любых пятилетних планов».
Он положил письмо в конверт, покинул кабинет и отправился домой. Не стремительным шагом делового человека, а неторопливой, слегка неуверенной походкой, какой когда-то шагал в трамвае, пытаясь сохранить равновесие в мире, где внезапно отменили все правила рынка.
В кармане он нащупал не флакон из Торгсина, а две вещи, купленные по дороге: дореволюционную монету в один рубль и веточку сухой полыни. Рубль и полынь — твёрдая валюта и горьковатый аромат. Весь его новый, внебалансовый мир.
Теперь он знал: в этом мире он не меняла — он счастливый банкрот.