Комедия Диагноз- норма первое действие

Запорожский Демьян
                ДИАГНОЗ - НОРМА
                Комедия в четырех действиях в стихах


                ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:
РЕГИНА ВЛАДИМИРОВНА ЗИМИНА — директор школы
ИГОРЬ ДМИТРИЕВИЧ ПРОЗОРОВ — школьный психолог
ВАЛЕНТИН ГЕННАДЬЕВИЧ ОБРУЧЕВ — учитель обществознания
ВЕРА ПАВЛОВНА СТЕПАНЕНКО — учитель литературы
ЛИЛИЯ АНАТОЛЬЕВНА ВОРОНОВА — мать Камилы, библиотекарь
АЛИСА СОКОЛОВА — подруга и одноклассница Камилы
МИРОН ЛУГОВСКОЙ — одноклассник Камилы
КАМИЛА ВОРОНОВА — ученица 10-го класса, талантливая художница
ВЕНИАМИН — санитар
ВРАЧ-ПСИХОТЕРАПЕВТ
ЯРОСЛАВ БЕЛОВ — пациент, бывший физик
МАРГАРИТА — пациентка, бывший искусствовед
СЕМЁН СЕМЁНОВИЧ — пациент, бывший журналист
АРКАДИЙ — пациент, бывший музыкант

Действия происходит в поселке Н: в школе, дома и в психушке










                ДЕЙСТВИЕ 1
В мире, где быть удобнее важнее, чем быть правым, единственным проступком станет человечность.
И в отлаженно идеальном механизме школы появляется песчинка. Но механизм уже давно следит за ней и готов её перемолоть.
                Явление 1
                Школа, кабинет директора.
Строго, пусто и стерильно, что кажется, здесь не живут, а проводят карантин. На стене — портрет не то министра, не то основателя их жанра, смотрящий с немым укором. Под ним — полка с кубками «За успехи в озеленении» и наградными листами за сдачу макулатуры.
Даже комнатный цветок на подоконнике — искусственный, и тот, кажется, боится субординацию нарушить.
За рабочим столом, больше похожим на командный пункт:
            РЕГИНА ВЛАДИМИРОВНА ЗИМИНА, ИГОРЬ ДМИТРИЕВИЧ ПРОЗОРОВ.

ЗИМИНА (разглядывая бумаги)
Игорь Дмитриевич, вы мне скажите — вот сколько знаете меня?
ПРОЗОРОВ
Регина Владимировна, я знаю вас как свою мать. И знаю, что вопрос вы этот задали не просто так.
ЗИМИНА
Ты верно мыслишь. Знаешь, Гриша, я люблю, когда идёт всё ровно, как часы.
Когда везде порядок свой, и свод законов путь нам прочный проложит
И скоро к нам приедут люди сверху, оценят, как мы тут правим... то есть, живём.
И если всё получится — а должно! — тогда уж и мы заживём как надо.
ПРОЗОРОВ
Зачем нам это? Жизнь наша хороша! Живём себе — и дышим.
ЗИМИНА
Конечно, хорошо тебе за счёт других уж жить! Я для чего тебя устроила, профессию дала, плачу зарплату, чтоб ты со мною спорил? Твоя задача — слушать… и делать то, что говорю.
ПРОЗОРОВ
Конечно, я весь — внимание.
ЗИМИНА
Хорошо. Твоя задача — провести психологический опрос, желательно индивидуально, и выяснить погрешности и недочёты. И мне доложишь результаты.
ПРОЗОРОВ
Так оглашать проблемы школьников нельзя мне. Всё конфиденциально быть должно, в законе так прописано. Всё демократично.
ЗИМИНА
Слушай, Игорь. Ты уважаешь же меня?
ПРОЗОРОВ
Безусловно.
ЗИМИНА
А чтишь мои указы?
ПРОЗОРОВ
Безотказно!
ЗИМИНА
Тогда ты должен помнить вещь одну. Я здесь неписаный закон, и мне законами грозить не надо. Ты думаешь, зачем мне это надо? Глаза учеников — всё могут видеть, и я воспользуюсь их зрением. Однако прав ты: хранить в секрете надо всё, чтоб информация в чужие руки не попала.
ПРОЗОРОВ
Так точно, Регина Владимировна.
ЗИМИНА
Ну что ты так… Мы всё-таки родные люди, в одной команде, так сказать. Можно было и просто хорошо сказать.
ПРОЗОРОВ
Прошу прощения, устал я. Сил нет — от пациента. Крепенький орешек! Я его давлю — и так и сяк, а он и не сдаётся. Но я уверен, что согнётся. Проблема в том лишь, что родители его не очень-то довольны. Слишком грубо, видите ли, лечу. Лечи не лечи — главное, чтоб не выпячивался и нам проблем не создавал. Талант у нас считаться браком должен, он по протоколу лечится должен.
ЗИМИНА
Как говорится: Мозги, что к нам не гнуться - мы ломаем, иначе коллективу распадаться. А все-таки психолог ты хороший, не зря тебя нашла.
ПРОЗОРОВ
Рад буду стараться. А Знаете, Регина Владимировна, Мирон...  редкий экземпляр. Такую психику ломать —мне наслаждение для специалиста. Почти искусство. Но с демократией покоя не дают.
ЗИМИНА
Ишь ты, демократия! Помнишь, Игорь Дмитриевич, как в наше время мы на трудах делали указки, украшали, полировали — и их ломали прямо об нас на всех уроках? И что? Никто, ничто не говорил, и даже жаловаться не смели! И выросли!
ПРОЗОРОВ
Полностью согласен с вашим мнением! Это поколение разбаловалось, и им рук твердых не хватает. Но ведь сейчас другое время?
ЗИМИНА
Другое время? В моей школе что вчера, что сейчас — всё одинаково. Время… оно в посёлке время. Ладно, идите уж домой. Но чтобы завтра всё по плану было.
ПРОЗОРОВ
Непременно. Спасибо вам за доверие. До скорого! (Уходит.)
ЗИМИНА (одна)
Одни бараны, тугодумы… Ей-богу! Они — безмозглые болванки. Ничего… Наступит моё время, и всех, кто мыслит слишком смело, мы отправим в оспецсанзацию для переплавки в своё тело.
Явление 2
Дом Ворониных, комната Камилы
Узкая комната, залита поздним светом. На стенах — вместо обоев — шкура из эскизов, репродукций. На столе — груды книг, где Толстой мирно соседствует с учебником по химии, чашка с остывшим чаем и главный свидетель будущих обвинений — раскрытый скетчбук. Повсюду царит творческий беспорядок — единственная допустимая здесь форма бунта.
За столом творит КАМИЛА, а в дверном проёме, словно пограничник на посту, стоит
ЛИЛИЯ АНАТОЛЬЕВНА ВОРОНОВА

ВОРОНОВА
Опять этот...творческий разгром! Почему тебе, как всем нормальным, живётся неспокойно? Училась, целей бы достигала, а не занималась этой ерундой!

КАМИЛА
А я и достигаю! Только другие цели. Хочу нечто достойное создать.

ВОРОНОВА
И за тысячу рублей его продать, пока я с голоду тебя кормлю? Подумала бы о карьере! В твои годы мы фундамент жизненный закладывали, а ты всю себя на эти каракандули положила!
ВОРОНОВА
  Ты думаешь, твои каракули кого-то волнуют? Мир вертится не вокруг твоего мольберта!
 КАМИЛА (с вызовом)
  А почему бы нет? Может, когда-нибудь мой «глупый» рисунок станет важнее, чем все их отчёты о макулатуре? Может, его будут изучать, чтобы понять, как нас ломали.
ЛИЛИЯ (с внезапной, искренней тревогой)
  Молчи! Не смей даже думать о таком! Хочешь, чтобы на нас посмотрели?! Не думаешь о будущем, лишь о настоящем.

КАМИЛА
Я думаю о будущем! Только мой фундамент — из таланта, а не из страха. Счастливые живут себе во благо, а несчастливые — для общества, и для других. И, кстати, это вы меня в ваш «ерундовый» отправили кружек. Или это решение тоже было ерундой?
ВОРОНОВА
Это не страх, а основа для грядущих свершений! И где, скажи, талант твой пользу людям сможет принести? Может, в другом месте... но не здесь. И я тебя туда не отправляла! И если бы не твой отец... сейчас бы химию учила. Не могу я до сих пор понять, зачем тебя на эту погибель обрёк...
КАМИЛА
А кто про пользу говорит? Искусство– доступным быть для всех должно, а не за деньги. Скрывать его от всех– есть преступление из высшей категории. Но если хочешь, чтоб талант смог пользу приносить, могу людей учить культуре.
ВОРОНОВА
Стать искусствоведом? Нет уж, я не позволю. В школе они сменяются как перчатки
КАМИЛА
  И мой отец не на погибель обрекал. Он меня видел. В отличие от некоторых.
  (Камила бросает взгляд на фотографию отца на полке.)
  Он говорил, что единственный способ испортить жизнь — прожить её без ни одной ошибки.

ВОРОНОВА (горько, глядя в ту же фотографию)
  Видел... Он и себя-то не разглядел. Мечтал архитектором стать, а закончил... смотрителем котельной. Вот тебе и «творчество». Я не хочу, чтобы ты повторила его путь. Выжить — вот высшее искусство.
ВОРОНОВА (хочет перевести тему)
 И кстати, чему тебя там кстати на уроках обучают?
КАМИЛА
Как чему? Искусству, воле, разуму, как рисовать, творить, душу открывать уметь.
ВОРОНОВА
И все? Да я тебя сама спокойно обучить смогу.
КАМИЛА
Душа сложнее, чем теорема Пифагора.
ВОРОНОВА
Ладно.  Учись, вдруг все-таки и пригодится. Но дайка мне посмотреть, что ты там рисуешь
ВОРОНОВА (С ужасом)
О Господи, что это..., это же…?
КАМИЛА
Социальная сатира, мам. Искусство.
ВОРОНОВА
Это самоубийство в четырех действиях! Спрячь немедленно! Или ты хочешь, чтобы нас... чтобы тебя...
КАМИЛА
Что меня? Что могут сделать мне за мою индивидуальность?
ВОРОНОВА
Лучше тебе не знать. И кстати завтра будет психологический опрос, мне рассказал Прозоров. И всё-таки он редкостный болтун.  Так что веди себя как обычно, по нормальному. И главное не смей показывать ему свои рисунки.
ВОРОНОВА (с наигранной лёгкостью, отворачиваясь, чтобы поправить идеально ровную рамку на стене)
 Да и вообще... он такой... внимательный. Говорят, он даже Мирона Луговского смог успокоить. Теперь мальчик как шёлковый. Ни шума, ни возни. Вот бы и тебе такой... покой обрести.

КАМИЛА (не поднимая головы от рисунка)
  Покой? Мне бы хоть немножечко тревоги в этом воскресном царстве. А Серёжа... он просто научился молчать, и терпеть. Это не покой, мам. Это - смерть при жизни. Но спасибо за заботу, я благодарна.
ВОРОНОВА
Помни, пусть я и ворчу, но любить всегда тебя я буду. Но все-таки прислушайся ко мне.
КАМИЛА
Хорошо. Доброй ночи
ВОРОНОВА
Доброй ночи.
(Лилия задерживается в дверях. Её взгляд падает на криво висящий эскиз. Она делает шаг, её рука тянется, чтобы выровнять его, но замирает в сантиметре от бумаги. Она смотрит на эту линию — границу между её миром и миром дочери — и убирает руку, словно обжигаясь.)
 ВОРОНОВА (шёпотом, едва слышно)
  Спи... мой трудный ребёнок.
                Явление 3
Кабинет школьного психолога.
(Камила, Прозоров)

Стерильная комната цвета успокоительного зелёного. На стене — плакат с улыбающимися детьми и лозунгом «ТВОИ ЭМОЦИИ — ЭТО НОРМА».

Стол Прозорова разделяет пространство на две зоны: его кресло — высокое, как судейское, и два мягких низких кресла для «гостей». На столе — компьютер и ровно лежащая папка с делом Камилы.

В углу — этажерка с «терапевтическими» игрушками: одинаковые куклы, кубики для идеальных башен и набор карандашей без чёрного и красного цветов. Жалюзи на окнах режут свет на одинаковые полосы.

Это не комната, а кабинет интеллектуальной хирургии, где душу препарируют по протоколу.

ПРОЗОРОВ (один):
И последняя пациентка на сегодня... Воронова. (Открывает папку.) Воронова, можете входить!

(Камила очень тихо входит, из-за чего Прозоров её не замечает)

ПРОЗОРОВ:
Аномалия: в досье — лишь чистота. Ни диагноза, ни симптома. Непорядок. Но мы это исправим. Превратим тишину в интересный клинический случай. Статистику нам нарушать нельзя!

КАМИЛА:
Я вас слушаю. Вы говорили что-то о... статистике?

ПРОЗОРОВ:
Ах, Камила! Простите старика. Это профессиональная деформация — искать паттерны даже в пустоте. Присаживайтесь, будем... заполнять пробелы.

ПРОЗОРОВ:
Итак, Камила, расскажите мне о себе. Кто составляет ваше ближайшее окружение?

КАМИЛА:
Я с матерью живу, в однокомнатной квартирке.

ПРОЗОРОВ (перебивает):
А где ваш отец?

КАМИЛА:
Он, к сожалению, умер.

ПРОЗОРОВ:
Так... Неполная семья. (делает пометку) А как ваше финансовое состояние?

КАМИЛА:
Как и все в нашем посёлке. От аванса до получки.

ПРОЗОРОВ:
Ага, значит, семья неполная, неблагополучная и с низким доходом. Замечательное начало для анамнеза. Искренне вам соболезную. (не меняя тона) Скажите, а с кем вы дружите? У такой яркой девушки, должно быть, друзей с десяток.

КАМИЛА:
Я только общаюсь с Мироном и с Алисой, ни с кем больше. Я люблю уйти в себя и помечтать, и пообщаться с самим с собой.

ПРОЗОРОВ:
Проблемы с социумом, что за настрой. Скажите, а что значит «с самим с собой»?

КАМИЛА:
Ну, помечтать, все мысли выслушать, и муз дождаться. Ещё во сне могу отца увидеть я, и он советом часто мне помогает. Это же нормально, как Вы думаете?

ПРОЗОРОВ:
Да это нормально, не переживайте. (чуть в полголоса)
ПРОЗОРОВ (радуясь):
ПТСР и раздвоение личности, что за джекпот! Удачный для меня заход!

КАМИЛА:
Да я Вас слышу! Почему вы думаете, что я глупа настолько, что не замечаю вашу радость и не слышу голос счастья? Почему Вы думаете, что дети все безмозглые болванки, которые напрямую ничего не замечают?

ПРОЗОРОВ:
Прошу прощения, всё мысли вслух.

КАМИЛА:
По вашей логике, вы так думаете обо мне?

ПРОЗОРОВ:
Ну что вы так? Просто мой мозг уже научен проблемы всякие искать, и иногда он ошибаться должен. Вы можете уже идти, вы достаточно всё рассказали.

КАМИЛА (подавляя ярость и достаёт свой скетчбук):
Благодарю, до скорого. (на ходу начинает рисовать)

ПРОЗОРОВ:
Так, стоять! А что Вы рисуете? Мне крайне любопытно!

КАМИЛА:
Зачем Вам это знать? Чтоб мне болячку прописать? Вы ничего в искусстве не поймёте!

ПРОЗОРОВ (расстёгивает пиджак, занимает позу лектора):
Вы хотите поговорить об искусстве? Прекрасно! Давайте начистоту.

Видите ли, человечество всегда делилось на два сорта: те, кто создаёт правила, и те, кто их нарушает. Искусство — это ведь прекрасный способ нарушать, не так ли? Шум души, который мешает спать спокойному большинству.

Когда-то и я, как вы, верил в священный хаос творчества. В юности я даже пытался писать стихи — представляете? Бреды о свободе и о вечном. А потом я понял: настоящее искусство — это не бунт. Настоящее искусство — это анатомия бунта.

Взгляните на историю: Ван Гог с его отрезанным ухом — классический случай БАР. Достоевский с его эпилепсией и навязчивыми идеями. Цветаева... да все они! Великие душевнобольные, чьи диагнозы мы теперь изучаем в учебниках. Их гений был просто побочным продуктом болезни.

И знаете, что самое ироничное? Система давно это поняла. Она не уничтожает искусство — она его ассимилирует. Превращает в терапию, в арт-хаус для богатых, в музейные экспонаты под стеклом. Бунт становится товаром, протест — модным трендом.

А почему? Потому что неподконтрольный талант страшнее открытого бунтаря. Бунтаря можно посадить. А как посадить душу, которая видит мир иначе? Вот тут-то и нужны мы — хирурги восприятия.

(Берёт скетчбук, начинает листать сначала снисходительно, но с каждым разворотом его поза меняется)

Сначала — обычные подростковые зарисовки... Деревья, лица... (внезапно замирает) Стоп. Это... вы нарисовали наш педсовет? Всех учителей в виде марионеток? А Зимина... с экраном вместо лица... (листает быстрее, голос срывается) И этот рисунок с санитарами, которые не люди, а механизмы... И я... я в виде паука в паутине диагнозов...

(Резко закрывает скетчбук, отталкивает его от себя, встаёт)

Так. Это уже не симптомы. Это... (внезапно осознаёт что-то страшное) Вы не просто рисуете то, что видите. Вы рисуете систему. Её устройство. Её механику... Вы... видите слишком много.

(Начинает нервно ходить по кабинету, забыв о профессиональной маске)

Этого не может быть... Подросток не может так... системно мыслить! Это какая-то... структурированная паранойя! Или... (останавливается, смотрит на Камилу с новым, животным страхом) Или вы действительно видите?

(Резко подходит к столу, почти кричит)

Знаете, что самое страшное в ваших рисунках? Не то, что вы изображаете нас монстрами. А то, что вы правы! Вы нарисовали не карикатуры, а... схему. Схему власти! Как вы это...

(Внезапно умолкает, осознав, что выдал себя. Медленно садится, пытаясь вернуть самообладание, но пальцы дрожат)

Так. (Глубоко вдыхает) Всё ясно. Камила, ваш случай... гораздо серьёзнее, чем я предполагал. Это не ПТСР. Это... системное инакомыслие. И оно не лечится обычными методами.

(Поднимает на Камилу взгляд, в котором уже нет ни цинизма, ни превосходства — только холодный, безличный ужас)

Вам требуется особая терапия. Срочная. И... радикальная.

КАМИЛА (смотрит на него без страха):
Вы... преувеличиваете. Это просто рисунки. Я просто рисую то, что вижу. Разве это преступление?

ПРОЗОРОВ (медленно приходит в себя, собирая маску обратно по кусочкам):
Преступление? Нет, что вы... (неестественно улыбается) Конечно, это просто... творчество. Слишком богатое воображение. Я, кажется, и правда переработал.

(Делает вид, что с облегчением вздыхает)

Вы знаете, Камила, мне нужно... извиниться. Профессиональная деформация — мы всегда ищем проблемы даже там, где их нет. Вы свободны. И... (слегка опускает глаза) забудьте, пожалуйста, о моих... эмоциональных высказываниях.

КАМИЛА (с недоверием, но уже берёт скетчбук):
Хорошо... До свидания.

(Быстро уходит, не оборачиваясь)

ПРОЗОРОВ (следит за ней, пока дверь не закрывается. Затем его лицо искажается. Он резко хватает телефон, набирает номер. Говорит тихо, быстро, чётко):
Регина Владимировна? Слушайте внимательно. Воронова. Срочно нужна встреча. Кое-что обсудить насчёт Вороновой.

(Пауза, он слушает)

Нет, это не просто «странная девочка». Она... видит. Не на уровне подросткового бунта, а на уровне... системного анализа. Её рисунки — это готовое обвинительное заключение против нас.

(Слушает, прерывает)
Я не срываюсь! Я впервые за 15 лет вижу настоящую угрозу. Она не больна — она здорова настолько, что видит нашу болезнь. И это заразно.

(Говорит ещё тише, почти шёпотом)
Если она покажет эти рисунки кому-то... или просто продолжит... Это не исправить беседами. Нужен диспансер. Срочно. Пока она не начала говорить теми же образами, которыми рисует.

(Вешает трубку, смотрит на дверь, за которой скрылась Камила)
Прости, девочка. Но твоя ясность зрения — это диагноз, который мы не можем позволить себе оставить без лечения.